Демография

Демографическая демодернизация и алкоголизация России

Особенности модернизации смертности в России

Одним из важнейших направлений прогресса является демографическая модернизация и, в первую очередь, модернизация смертности, заключающаяся в переносе на более поздние возраста действия определенных причин смертности или даже полном их исключении.

Поскольку вероятность смерти зависит не только от ее причины, но и от возраста человека, полный анализ динамики смертности предполагает одновременное рассмотрение целого ряда величин – возрастных коэффициентов смертности, что лишает такой анализ наглядности. Удобным скаляризатором, сводящим возрастные коэффициенты смертности к одному числу, является ожидаемая продолжительность жизни при рождении. Она определяется как средний срок жизни человека в предположении, что на всем ее протяжении возрастные коэффициенты смертности остаются такими же, как в данном году. Данные об ожидаемой продолжительности жизни для разных стран, используемые в настоящей статье, взяты из источников [1,2,3,4,5,6,7,8,9,10].

На рис. 1 представлена динамика ожидаемой продолжительности жизни в странах–лидерах процесса демографической модернизации за последние полтора столетия. Любая страна подвержена различным неблагоприятным факторам (войны, эпидемии, неурожаи, экономические кризисы и т.п.), способным существенно увеличить смертность. Поэтому график построен не для какого-то фиксированного перечня стран, а для тех, продолжительность жизни в которых в данном году была наибольшей. Тем самым анализируется ее значение, потенциально достижимое в благоприятной обстановке на соответствующей стадии прогресса.

Рис. 1. Модернизация смертности в России и в мире

В качестве оценки ожидаемой продолжительности жизни в передовых странах здесь используется среднее по 10 (по 6-9 в 1850‑75 гг.) странам, имеющим наибольшие показатели на соответствующую дату. На графике отчетливо выделяются первый (начиная с рубежа последних четвертей XIX в.) и второй (начиная с середины XX в.) этапы эпидемиологического перехода, приблизительно вдвое различающиеся по скорости роста продолжительности жизни.

Вплоть до Второй мировой войны Россия демонстрирует нарастающее отставание от передовых стран по продолжительности жизни, а после – разрыв быстро сокращается. Значительно более высокие, чем у стран–лидеров, темпы прохождения Россией первого этапа эпидемиологического перехода свидетельствуют о заимствовании ею соответствующих технологий. Завершив первый этап перехода к началу 1960‑х годов, во второй этап Россия просто не вступает, что выражается в начавшейся с этого момента демодернизации смертности, которая продолжается и поныне.

Процесс модернизации смертности обычно рассматривают как прохождение страной эпидемиологического перехода. Под этим термином понимается смена одного типа патологии, определяющей характер заболеваемости и смертности населения, другим ее типом, одной структуры болезней и причин смерти – другой. Дадим краткое описание этого процесса, основываясь на работах [9,10,11,12].

Эпидемиологический переход разделяют на два этапа (см. рис. 1), имеющих ряд качественных отличий. Первый и второй этапы эпидемиологического перехода обусловлены преодолением, соответственно, экзо‑ и эндогенных причин смертности. То есть, первый этап – это борьба против травматизма и болезней инфекционной этиологии (преимущественно – органов дыхания и пищеварения), а второй – против вредных привычек и болезней неинфекционной этиологии (главным образом – онкологических и сердечнососудистых заболеваний).

Первый этап перехода связан с внедрением в медицинскую практику эффективных лекарственных препаратов, созданием общедоступной системы здравоохранения, охраной материнства и детства, улучшением санитарно-гигиенических условий, контролем соблюдения техники безопасности на производстве, проведением массовой вакцинации населения и повышением его общей культуры. Иначе говоря, первый этап может быть осуществлен посредством массовых мероприятий, не предполагающих серьезной активности со стороны населения. Но второй этап имеет совершенно иную природу. Он основан на ответственном отношении к своему здоровью со стороны каждого человека и индивидуальном подходе к каждому пациенту со стороны врача.

Если первый этап эпидемиологического перехода представлял собой борьбу против болезней и смерти, то второй – это борьба за продление и сохранение человеческой жизни. Поэтому первый этап, допускающий простые инструментальные решения, может реализовываться "оптом", тогда как второй, предполагающий распространение полезных привычек и стремление к здоровому образу жизни, возможен лишь "в розницу". И неудивительно, что второй этап требует больших материальных и организационных ресурсов и скорость его прохождения ниже.

Особенно показателен процесс модернизации смертности в России. Наша страна встретила XX век, отставая от передовых стран по ожидаемой продолжительности жизни при рождении на полтора–два десятка лет (см. рис. 1). Несмотря на определенные улучшения, произошедшие перед Второй мировой войной, к моменту ее начала этот разрыв вырос еще на десятилетие. В послевоенные годы ситуация стала быстро выправляться, так что к середине 60‑х отставание сократилось всего до нескольких лет. После этого, однако, продолжительность жизни россиян начинала медленно уменьшаться на фоне неуклонно увеличения этого показателя во всем мире. Сколь впечатляющ был наш прогресс конца 40‑х – 50‑х годов, столь же отчетливы были дальнейшие стагнация и регресс.

Основное значение во время первого этапа эпидемиологического перехода имеет борьба со смертностью в детских возрастах. Этот общее правило особенно ярко проявилось в России, где снижение смертности в возрасте моложе 15 лет позволило выиграть 18 лет в ожидаемой продолжительности жизни (для обоих полов) между концом 30‑х и серединой 60‑х, причем прирост в 8 лет был получен только за счет снижения младенческой смертности [11]. Именно эти изменения позволили России преодолеть изначальное отставание и выйти по продолжительности жизни на уровень развитых стран.

Когда же возможности модернизации смертности с помощью инструментальных мер были исчерпаны, и пришла пора второго этапа эпидемиологического перехода, вступить в него наша страна оказалась неспособна. Для этого необходимо кардинальное изменение системы приоритетов, связанное с повышением общественной ценности здоровья, не говоря уже о значительных и постоянно растущих материальных затратах на здравоохранение и экологию, без чего невозможно успешно противостоять эндогенным причинам смертности.

Хотя второй этап перехода связан в значительной мере с процессами, происходящими в общественном сознании, неготовность нашей страны к дальнейшему снижению смертности заметна даже при рассмотрении сугубо материальной стороны дела. Доля расходов на здравоохранение в ВВП развитых стран увеличивается после Первой мировой войны каждое десятилетие примерно на 1 процентный пункт (а в некоторых странах – даже на 2), достигая в настоящее время уровня 7-11%, а в США преодолев фантастический рубеж в 15%. В СССР же эта величина стабильно держалась на уровне, не превышающем 3-4%, т.е. сопоставимом с тем, который имели развитые страны при смене этапов эпидемиологического перехода в середине прошлого века [i]. [13,14,15,16,17]

То, что при таком слабом финансировании мы, хотя бы ненадолго, сумели приблизиться по продолжительности жизни к развитым странам, означает много лучшее соотношение между ценой и качеством советской системы здравоохранения по сравнению с западными [18]. И именно эта ее своеобразная эффективность, а вовсе не недостаток средств, явилась непреодолимым препятствием ее дальнейшему развитию. Ведь чем лучше система оптимизирована под конкретные задачи и условия функционирования, тем сложнее ее совершенствовать. Здесь же механизмы саморазвития не предусматривались даже теоретически как противоречащие духу консервативной модернизации [19].

Можно было бы предположить, что остановка модернизации смертности в нашей стране явилась следствием догоняющего характера ее развития в XX веке. Но, как показывает опыт Японии, это не так.

В экономическом плане Япония, как и Советский Союз, шла путем догоняющего развития и ускоренной индустриализации [20]. И вплоть до 60-х годов ситуация c модернизацией смертности в обеих странах была сходной: большое отставание от стран Запада перед Второй мировой войной и быстрое его преодоление – после. Тем не менее, в дальнейшем Япония постепенно становится мировым лидером по продолжительности жизни, в то время как Россия – локомотив советской модернизации – главным аутсайдером среди промышленно развитых стран. Даже среди европейских республик СССР она была на последнем месте по продолжительности жизни мужчин и на предпоследнем – женщин (уступив "почетное" последнее место Молдавии).

Как видно из рис. 2a, разрыв в ожидаемой продолжительности жизни японцев и россиян увеличивается с приблизительно постоянной скоростью (примерно 1 год за 2,5 года) уже пятый десяток лет при том, что в 1960 г. продолжительность жизни в России и Японии было практически одинаковой. Несмотря на колоссальные темпы роста отставания, может возникнуть иллюзия, что просто "у нас" модернизация смертности шла и идет несколько медленнее, чем "у них".

 

Рис. 2. Динамика ожидаемой продолжительности жизни при рождении в Японии и в России

Рис. a – отставание России от Японии по продолжительности жизни возрастает на год в среднем каждые 2,3±0,1 года для мужчин, 2,4±0,1 года – для обоих полов и 2,8±0,1 года – для женщин. Отклонения графиков от линейного вида вызваны, главным образом, изменением потребления спиртного в России (см. далее).

Рис. b – связь ожидаемой продолжительностей жизни мужчин и женщин (наколотыми точками показаны года, кратные пяти). Если в Японии модернизация смертности происходила на протяжении всего рассматриваемого промежутка времени, то в России она полностью прекратилась к 1965 г. Примечательно, что по продолжительности жизни мужчин этот год близок к 1987 г., на который пришелся максимум эффекта антиалкогольной кампании.

Однако, как и в случае развития экономики, различие является не количественным, а качественным, что наглядно демонстрирует вид гендерных портретов, приведенных на рис. 2b. Для Японии связь между продолжительностью жизни мужчин и женщин имеет практически линейный вид, тогда как для России график резко "заваливается" вниз [ii] с середины 60‑х. С этого момента в нашей стране начался процесс демодернизации смертности, не завершившийся до настоящего времени.

Россия преодолела первый этап эпидемиологического перехода почти вчетверо быстрее стран–лидеров демографической модернизации (см. рис. 1). Данное обстоятельство однозначно указывает на то, что наши успехи были достигнуты в основном благодаря заимствованию западных подходов и технологий. И с этой точки зрения, СССР был значительно ближе к развивающимся странам, нежели к развитым [iii]. [12]

Это становится заметно с середины 60‑х годов, когда первый этап эпидемиологического перехода практически завершился, и сложилась новая структура медицинской патологии. Смертность от экзогенных причин сократилась до такой степени, что дальнейшее ее снижение уже не могло ощутимо сказываться на продолжительности жизни. Начиная с этого времени, влияние детской смертности на ожидаемую продолжительность жизни уменьшается, а решающее влияние приобретает смертность взрослых. Именно ее сокращение обеспечивает дальнейший рост ожидаемой продолжительности жизни, причем примерно половина прироста, достигнутого в США, Франции и Японии, после 1965 г. обусловлена сокращением смертности в возрастах старше 60 лет (что свидетельствует об огромных успехах, уже достигнутых в меньших возрастах). В России – обратная картина: общему сокращению смертности начинает противодействовать некоторое ее увеличение в возрастах старше 15 лет, в особенности – среди мужчин 30‑59 лет. [11]

Истина в стакане. Алкоголь и реформы

Описанная демографическая динамика в высшей степени удивительна и требует объяснения. Модернизация смертности является системным процессом, не сводимым, вообще говоря, к какому-то одном фактору. Однако с началом периода застоя развитие сфер, значимых для уменьшения смертности, как и вообще любое интенсивное развитие, в нашей стране фактически прекратилось [iv]. Вследствие чего немедленно выделился единственный фактор, полностью определяющий изменение ожидаемой продолжительности жизни, в строгом соответствии с формулой «кто рули и весла бросил, тех нелегкая заносит».

Этим фактором стала водка. Известный эксперт по вопросу алкоголизации российского общества А.В. Немцов оценивает прямые и непрямые алкогольные потери России в 30% годового количества смертей мужчин и 15% – женщин [23]. На связь аномально высокой российской смертности и пьянства указывают и другие авторы [24,25,26,27,28].

На рис. 3 приведены графики потребления алкоголя (здесь и далее – в литрах чистого спирта на человека в год, по расчетам А.В. Немцова [23,29]) и ожидаемой продолжительности жизни в России в 1970‑2001 гг. Как легко видеть, эти показатели колеблются точно в противофазе: локальным минимумам потребления соответствуют локальные максимумы продолжительности жизни и – наоборот.

 

Рис. 3. Потребление алкоголя и продолжительность жизни россиян

Область построения графика соответствует пунктирной рамочке на рис. 1. Анализируется отрезок времени, начиная с 1970 г., когда прекращение модернизации смертности в России становится несомненным.

Падение (рост) ожидаемой продолжительности жизни происходит синхронно с увеличением (уменьшением) потребления алкоголя.

Обращает на себя внимание отсутствие запаздывания изменения смертности по отношению к изменению потребления алкоголя. Отчасти дело в "поражающих факторах" немедленного действия, таких как алкогольные отравления, обострения хронических заболеваний, травматизм, бытовые убийства и самоубийства. Однако алкоголизация служит не только причиной сверхсмертности, но и индикатором общего социально-психологического неблагополучия – отсутствие веры в будущее и безысходность убивают не хуже водки.

Хотя наличие антикорреляции между потреблением алкоголя и продолжительностью жизни не вызывает сомнений, функциональная зависимость между этими величинами отсутствует – изменение потребления объясняет едва половину дисперсии продолжительности жизни. В этом нет ничего удивительного, т.к. рассматриваемый период времени покрывает как советский, так и постсоветский этапы нашей истории. А поскольку в связи с проводимыми в стране реформами появился целый ряд новых факторов смертности, единообразно списать все на одну лишь пьянку, конечно же, нельзя.

Ухудшение материального положения граждан, постоянный стресс, развал системы здравоохранения, всплеск наркомании, рост числа насильственных смертей и другие "социальные завоевания" последних полутора десятилетий однозначно сказались на продолжительности жизни россиян. Тем не менее, все эти негативные обстоятельства могут быть легко учтены без привлечения дополнительных данных, если перейти от реального потребления к эффективному. Под эффективным потреблением будем понимать его величину, формально увеличенную на 25%, начиная с 1993 г., без изменения более ранних значений.

Изменение эффективного потребления в рамках линейной регрессионной модели объясняет уже достаточно большой процент дисперсии продолжительности жизни, чтобы можно было говорить о функциональной зависимости (см. рис. 4). Величина добавки, равная 25%, была определена подгоночным путем, чтобы добиться наибольших значений коэффициентов детерминации регрессионных моделей. Необходимо особо подчеркнуть, что переход к эффективному потреблению ни в коем случае не следует рассматривать как некую поправку к величине потребления реального. Смысл этой добавки состоит в пересчете на "жидкую валюту" той цены, которую российский народ заплатил за реформы [v].

 

Рис. 4. Продолжительность жизни в зависимости от реального и эффективного потребления

Рассматриваются те же данные, что на рис. 3, но по отдельности для мужчин и для женщин.

Изменение продолжительности жизни объясняется вариацией потребления немногим более чем на 50%. Но если формально увеличить уровень потребления после 1992 г. на четверть, то в рамках линейных регрессионных моделей удается объяснить свыше 95% дисперсии ожидаемой продолжительности жизни мужчин и почти 84% – женщин за 1970‑2001 гг. При этом среднеквадратичное отклонение данных от регрессионных зависимостей составляет 0,44 года для мужчин и 0,33 года – для женщин.

Пустыми значками показаны данные за 1993‑2001 гг. с реальным, а не эффективным, уровнем потребления в качестве абсциссы.

Прямая связь между эффективным потреблением и продолжительностью жизни в течение рассматриваемого периода позволяет считать алкоголь главным фактором российской сверхсмертности, хотя и имеющим разную "убойную силу" в разных социально-экономических условиях. Рис. 5a позволяет сравнить предсказания, основанные на данных об эффективном потреблении алкоголя, с реальностью. Совпадение нельзя счесть безупречным, но все основные элементы динамики ожидаемой продолжительности жизни отражены верно.

 

Рис. 5. Связь эффективного потребления алкоголя и ожидаемой продолжительности жизни

Рис.a – детерминация продолжительности жизни эффективным потреблением. Графики, изображенные сплошной линией, рассчитаны на основе регрессионных зависимостей, приведенных на рис. 4.

Рис.b – экстраполяция к нулевому потреблению данных за 1970‑2001 гг. При сохранении линейной зависимости продолжительности жизни от эффективного потребления полной трезвости будет соответствовать продолжительность жизни женщин в 78,1±0,4 года, мужчин – в 74,2±0,5 года, а разрыв между полами составит 3,8±0,3 года. Пунктирными рамками показаны области построения графиков на рис. 4.

Увеличение эффективного потребления на 1 л / год·чел. (для всего населения) сокращает продолжительность жизни мужчин на 0,88±0,04 года, а женщин – на 0,35±0,03 года. Экстраполяция соответствующих зависимостей к нулевому потреблению [vi] дает оценки ожидаемой продолжительности жизни в гипотетическом случае элиминации алкогольной смертности. Они составляют 74,2±0,5 года для мужчин и 78,1±0,4 года для женщин (см. рис. 5b), превосходя реально наблюдавшиеся в 19702001 гг. значения в среднем на 12,4±2,0 и 4,8±0,9 года, соответственно. И этот разрыв есть явная мера неблагополучия нашей жизни.

Полученные результаты дают наглядное представление о масштабе проблем с модернизацией смертности в России. Чтобы приблизиться к приведенным выше безалкогольным показателям, при темпах роста продолжительности жизни, характерных для развитых стран (на год за несколько лет), потребуется время, за которое сменятся одно–два поколения.

Однако добиться этого непросто, ибо на системные процессы, к каковым относится модернизация смертности, нельзя повлиять с помощью разовых акций. В этом смысле чистым экспериментом была антиалкогольная кампания 1985‑87 гг., позволившая добиться резкого сокращения потребления алкоголя (примерно на четверть за пару лет) и заметного снижения смертности. Но уже с 1987 г. пошел откат, а к началу 90-х все и вовсе вернулось на круги своя.

Чтобы разобраться в причинах быстрого завершения антиалкогольной кампании и недолговременности ее эффекта, необходимо, в первую очередь, рассмотреть динамику структуры потребления спиртных напитков (см. рис. 6).

 

 

Рис. 6. Изменение структуры потребления алкоголя в России

До начала антиалкогольной кампании регистрируемое потребление превышало нерегистрируемое примерно втрое. А в ее ходе первое в два раза сократилось, а второе во столько же раз выросло, в результате чего уже в 1986 г. они сравнялись, и в дальнейшем большая часть потребляемого алкоголя уже не регистрировалась официальной статистикой.

Нерегистрируемое потребление здесь рассчитано как разность между полным и регистрируемым. Его рост в 90‑е годы связан с утратой государством контроля над реализацией коммерческого алкоголя и частичным переходом последнего в категорию нерегистрируемого. О погрешностях, вызванных этим процессом, позволяет судить "вилка", возникающая в официальных данных в 1995 г., когда одновременно применялись как старая, так и новая методики регистрации.

Помимо алкоголя коммерческого, т.е. легально производимого, продаваемого и регистрируемого государственной статистикой, в нашей стране всегда потреблялось значительное количество алкоголя некоммерческого и, соответственно, никак прямо не регистрируемого, – в первую очередь самогона, а также технического спирта и различных алкогольных суррогатов. [30]

В течение десятилетия 1975‑84 гг. ежегодное душевое потребление коммерческого алкоголя составляло чуть более 10 л, а некоммерческого – 3-4 л. Результатом антиалкогольной кампании стало падение реализации коммерческого алкоголя до уровня порядка 5 л (в минимуме 1987 г. даже до 4 л). Однако одновременно произошел пропорциональный рост потребления некоммерческого алкоголя – до 7 л, несмотря на резкое усиление репрессивных мер [vii].

Хотя в абсолютном выражении потребление коммерческого алкоголя изменилось сильнее, чем некоммерческого, суммарный эффект кампании был в значительной степени смазан и ее продолжение уже не имело смысла. По мере того, как народ, приспосабливаясь к неуклюжим инициативам власти, во все больших количествах гнал самогон и очищал спиртосодержащие технические жидкости, относительная роль коммерческого алкоголя падала. Поэтому дальнейшее сокращение его реализации могло лишь еще сильней подстегнуть нелегальное производство без существенного влияния на общий уровень потребления. Это было чревато не только все большей девальвацией усилий, направленных на борьбу с зеленым змием, и быстрым ростом преступности, но и окончательной утратой государством контроля над важнейшим источником бюджетных доходов.

Сколь значим был алкоголь для отечественной экономики и сколь существенным было влияние на нее антиалкогольной кампании, позволяют судить следующие цифры.

В 1980 г. объем производства алкогольных напитков в СССР составлял 11,5% от величины валового национального продукта, а в 1987 г. – только 4,4% (при том, что дефицит государственного бюджета в этом году достиг 6,6% ВНП). Производство товаров народного потребления на душу населения в СССР выросло за 1980‑87 гг. на 94 руб. (7,5%) при одновременном падении производства алкоголя на 140 руб. [33] Если бы на этом промежутке времени его производство оставалось неизменным, то прирост душевого производства всех товаров народного потребления оказался бы в 2,5 раза больше зафиксированного.

В России в 1980 г. свыше 21% производимых товаров народного потребления составляли алкогольные напитки, на приобретение которых тратилось около 14% денежных доходов населения. При этом на спиртное приходилось более трети (!) всех реализуемых через государственную и кооперативную торговлю продовольственных товаров, а его доля во всем розничном товарообороте превышала 18%. [34]

В свете сказанного становятся понятна скоротечность антиалкогольной кампании. Как начинание, губительное для финансов государства, она была свернута опомнившимися властями. Но случилось это уже после ее провала как мероприятия по борьбе с пьянством. И хотя в течение нескольких лет после ее завершения реализация коммерческого алкоголя оставалась на уровне показателей 1986 г., полное потребление продолжало расти.

Антиалкогольная кампания не решила своей главной задачи – стабильно снизить потребление спиртного. Для этого было бы необходимо не просто лишить людей возможности пить, но избавить их от этой потребности, предложив взамен достижимые и приемлемые жизненные цели. И мало спасти людей от алкогольной смертности, надо защитить их и от прочих ее факторов, с которыми они неизбежно столкнутся в дальнейшей жизни. Наконец, мало суметь решить те или иные конкретные проблемы, необходимо иметь работающий механизм, который бы мог бы адаптироваться для решения постоянно возникающих новых проблем. Ни чего этого сделать так и не удалось.

Обратим внимание еще на одно принципиальное обстоятельство. Российские реформы сопряжены с большим падением жизненного уровня населения, чем во время Великой депрессии в США [20]. Но в плане изменения продолжительности жизни они эквиваленты увеличению потребления спиртного всего-навсего на четверть (т.е. ровно настолько, насколько удалось уменьшить его в ходе антиалкогольной кампании). С одной стороны, это очерчивает те пределы, в которых государство способно влиять на системные факторы в демографической сфере, а с другой – показывает соотношение масштабов наших традиционных и новоприобретенных проблем.

Алкогольно-обусловленные причины смертности

Мало-мальски достоверных официальных данных о потребление алкоголя в России не существует. А использованный выше временной ряд, рассчитанный А.В. Немцовым, заканчивается 2001 г. (в неопубликованных работах – 2002 г.) и, по словам его автора, не может быть далее продолжен из-за того, что используемая методика утрачивает надежность. Кроме того, даже если бы этот временной ряд удалось продлить, есть основания полагать, что величина добавки для пересчета реального потребления к эффективному в последние годы должна была несколько уменьшиться, т.к. страна постепенно оправляется от наиболее тяжких экономических последствий реформ [viii].

Сказанное означает, что для дальнейшего анализа связи пития и бытия необходимо использовать какие-то характеристики алкоголизации, не опирающиеся прямо на трудноизмеримое в наших условиях потребление алкоголя. Оказывается, что с такой ролью очень хорошо справляется величина смертности от случайных отравлений алкоголем [ix] (здесь и далее смертность по причинам смерти – по данным [11,38]). Изменение смертности по этой причине без всяких коррекций "на реформы" почти полностью обуславливает вариацию продолжительности жизни (см. рис. 7) при том, что на алкогольные отравления приходится по официальным данным [x] в среднем 1,6±0,4% всех смертей в России. Хвост виляет собакой!

 

Рис. 7. Продолжительность жизни полов в зависимости от общего количества смертей по причине случайного отравления алкоголем

Изменением общей смертности от алкогольных отравлений в рамках линейной регрессии объясняется свыше 91% дисперсии продолжительности жизни женщин и свыше 92% – мужчин. Экстраполяция зависимостей к нулевому уровню отравлений дает продолжительность жизни в 75,3±0,1 года для женщин и 66,9±0,3 года для мужчин.

На данную причину приходится от 0,7% (1988 г.) до 2,4% (1994 г.) годового количества зарегистрированных в России смертей.

Сразу оговоримся, что рассмотрение связи между продолжительностью жизни, являющейся интегральной мерой возрастных коэффициентов смертности, и смертностью же (пусть и по какой-то одной конкретной причине) есть процедура потенциально некорректная. Если распределение смертей по различным причинам при ухудшении или улучшении жизненных условий изменяется неким соразмерным образом, то общую картину можно восстановить даже по одному не очень значительному фактору. В таком случае выявленная зависимость окажется тривиальной и бессодержательной.

Чтобы убедиться в том, что сформулированная гипотеза не соответствует действительности, рассмотрим связь между продолжительностью жизни и смертностью по следующим причинам, на которые суммарно приходится в среднем 80±3% годового количества смертей:

  • от новообразований (15±2%);
  • от болезней системы кровообращения (54±3%);
  • от болезней органов дыхания (6,7±2,2%);
  • от болезней органов пищеварения (3,0±0,4%);
  • от некоторых инфекционных и паразитарных болезней (1,7±0,4%).

Наибольшую корреляцию с продолжительностью жизни демонстрирует смертность от болезней системы кровообращения и органов пищеварения. Изменение смертности по каждой из этих причин в 1970-2005 гг. позволяет в рамках линейной регрессионной модели объяснить почти 2/3 дисперсии ожидаемой продолжительности жизни мужчин и чуть более 1/2 – женщин. Остальные из перечисленных причин смертности, являющиеся в меньшей степени алкогольно-обусловленными, соответственно, и продолжительность жизни детерминируют хуже. Но даже при совместном учете в рамках множественной регрессии сразу всех пяти названных выше причин "дотянуть" коэффициент детерминации хотя бы до 90% не удается (получаются значения 86% для мужчин и 83% – для женщин). А изменение смертности только от алкогольных отравлений объясняет свыше 90% дисперсии продолжительности жизни россиян (см. подпись к рис. 7).

Более того, коэффициент "алкогольной" детерминации можно ощутимо увеличить, введя в регрессионную модель смертность от убийств в качестве второй переменной. Поскольку в России порядка 2/3 всех убийств совершаются в состоянии алкогольного опьянения, этот фактор смертности можно с известной натяжкой также считать алкогольно-обусловленным [xi].

Динамика продолжительности жизни, рассчитанной с помощью такой множественной регрессионной модели, представлена на рис. 8. Совпадение с реальностью является практически идеальным при том, что на две указанные причины приходится в среднем всего 3,0±0,7% годового количества смертей.

 

Рис. 8. Детерминация продолжительности жизни россиян смертностью по причинам случайных отравлений алкоголем и убийств

Сплошной линией показаны предсказания множественной линейной регрессии по смертности от алкогольных отравлений и убийств за 1970‑2005 гг., а пунктирной – экстраполяция ее предсказаний на вторую половину 60-х годов. Коэффициент детерминации составляет 92,3% для продолжительности жизни женщин, 97,7% – мужчин и 96,8% для разницы в продолжительности жизни полов. Среднеквадратичное отклонение данных от предсказаний (на промежутке 1970‑2005 гг.) – около 0,3 года, максимальное – 0,8 года.

Суммарный вклад в общую смертность россиян рассматриваемых причин варьируется от 1,5% (1987 г.) до 4,5% (1994 г.). Их нулевому уровню соответствовала бы продолжительность жизни женщин в 75,3±0,1 года, мужчин – в 66,8±0,2 года и разрыв в 8,5±0,1 года, что практически совпадает с параметрами регрессионной модели, учитывающей только смертность от алкогольных отравлений (ср. с данными в подписи к рис. 7).

Отметим, что предсказывать изменение продолжительности жизни как мужчин, так и женщин удается на основе показателей смертности от алкогольно-обусловленных причин без разделения по полам. Это означает значимость не гендерных особенностей, а именно алкоголя как первопричины сверхсмертности.

Предсказания регрессии, построенной на данных за 1970‑2005 гг., прекрасно экстраполируются на 1965‑69 гг. для мужчин, тогда как для женщин они на этом промежутке времени завышают продолжительность жизни на полгода–год (см. рис. 8). Если же попытаться распространить область построения регрессии на данные за вторую половину 60‑х годов, то коэффициент детерминации продолжительности жизни мужчин чуть-чуть увеличится (до 97,8%), а женщин – ощутимо уменьшится (до 84,3%). Все это говорит о том, что демодернизация мужской смертности началась раньше, чем женской, что не удивительно, если учесть алкогольную природу демографической демодернизации в России и большее пристрастие мужчин к выпивке.

Следует также обратить внимание на то, что регрессионные модели предсказывают значительно более благоприятные демографические показатели для нулевого потребления (см. подпись к рис. 5b), нежели для нулевого уровня алкогольных отравлений (см. подпись к рис. 7) или нулевого уровня отравлений и убийств (см. подпись к рис. 8). Так происходит потому, что рассматриваемые факторы смертности связаны не просто с употреблением спиртного, а именно с пьянством (т.е. сверхпотреблением), и могут выступать в роли адекватных индикаторов потребления лишь в области его достаточно большой величины. Их гипотетический нулевой уровень соответствует хотя и умеренному по нашим меркам, но еще далеко не нулевому эффективному потреблению алкоголя (порядка 8 л / чел.·год). И если когда-нибудь произойдет сокращение потребления до меньших значений, смертность по причинам, имеющим, сильную алкогольную обусловленность, надо полагать, утратит способность детерминировать изменение продолжительности жизни.

Роль крепких напитков. Кросс-национальный анализ

Если от рассмотрения одной страны в динамике перейти к сопоставлению ситуации в разных странах, то даже в рамках одного региона не удается обнаружить никакой существенной корреляции между потреблением алкоголя и продолжительностью жизни. Дело в том, что разные страны существенно различаются между собой по типу потребления спиртного.

В одних странах люди предпочитают пиво, в других – вино, в третьих – водку. А основное влияние на смертность оказывает не само по себе питие, а "ударные" дозы крепких напитков. Принять опасное для здоровья количество этанола за короткое время тем проще, чем выше градус. Причем преимущественная склонность населения к слабым напиткам обычно означает, что и крепкие употребляются в виде низкоградусных коктейлей. Кроме того, в случае неразбавленных крепких напитков максимум опьянения наступает позже, из-за чего человек может увеличить принимаемую дозу. Наконец, если употребление пива или вина зачастую является частью трапезы, что естественным образом ограничивает разовую дозу и позволяет снизить концентрацию алкоголя в крови, то крепкие напитки, как правило, пьют как раз затем, чтобы добиться опьянения, пренебрегая при этом закуской. [24,25,27,28,30,37]

Так как Россия является традиционно водочной страной с достаточно стабильным распределением потребления по разным видам напитков, до сих пор было непринципиально, оперировать ли полным потреблением алкоголя или потреблением одних только крепких напитков. Однако при кросс-национальном анализе целесообразно уже принимать в расчет не весь объем потребляемого спиртного, а лишь ту его часть, которая приходится на крепкие напитки. Рассмотрим связь между их потреблением и ожидаемой продолжительностью жизни при рождении для жителей европейских стран.

Разные страны различаются между собой отнюдь не только уровнем алкоголизации, но и многими другими параметрами. Поэтому, чтобы максимизировать отношение сигнал/шум, надо выбрать, по возможности, те величины, которые наиболее чутко реагируют на алкогольные факторы. Коль скоро мужчины более пристрастны к хмельному, особенно крепкому, сосредоточимся на продолжительности их жизни, а также на их отставании по этому показателю от женщин. Как уже показало изучение российской динамики, эти показатели в наибольшей степени детерминируются алкоголем.

Для анализа потребления спиртных напитков была использована база данных Всемирной организации здравоохранения [15], содержащая раздельную информацию по выпиваемым пиву, вину и крепким напиткам для большинства стран мира [xii]. К сожалению, в этой базе, основывающейся на показателях официальной алкогольной статистки, не учтен нелегально производимый или продаваемый алкоголь, объемы потребления которого в некоторых странах сопоставимы с регистрируемым потреблением. Оценки объемов нерегистрируемого алкоголя, относящиеся ко времени после 1995 г., были взяты из работ [41,42] [xiii].

Если учесть, что самыми высокими налогами обычно облагаются именно крепкие напитки, именно они имеют наименьшую себестоимость на градус и именно их потребитель наименее требователен к качеству продукта, не будет большой ошибкой предположить, что весь нелегальный алкоголь – крепкий. Исходя из чего, объем спиртного, потребляемого в виде крепких напитков, рассчитывался как сумма регистрируемого значения в этой графе и объема всего нерегистрируемого алкоголя.

Разумеется, такая оценка не может претендовать на высокую надежность. Но, в то же время, она вряд ли может быть существенно улучшена. Единственный источник погрешностей, который устраним без привлечения дополнительных предположений, связан с возможностью быстрого изменения ситуации во времени (особенно – в восточноевропейских странах). Чтобы уменьшить влияние этого обстоятельства, как алкогольные, так и демографические показатели, использованные для анализа, были усреднены за 1995‑2000 гг.

Из рассмотрения были исключены Албания и Босния и Герцеговина, имеющие значительный процент мусульманского населения, а также Молдавия, для которой сколь-либо достоверная информация об уровне потребления отсутствует в принципе. Данные для остальных 35 европейских стран приведены в таблице. А рис. 9 показывает ожидаемую продолжительности жизни при рождении для мужчин и разницу в продолжительности жизни полов в зависимости от потребления крепких напитков в пересчете на чистый спирт, приходящийся на людей старше 15 лет.

Алкогольные и демографические показатели европейских стран в 1995‑2000 гг.

 
Страна Потребление взрослыми спирта в форме крепких напитков, л / год·чел. Ожидаемая продолжительность жизни при рождении, лет
регистрируемое нерегистрируемое всего мужчины разрыв между полами
Австрия 1,8 1,0 2,8 74,2 6,4
Англия 1,8 2,0 3,8 74,7 5,0
Белоруссия 7,4 4,9 12,3 62,9 11,5
Бельгия 1,4 0,5 1,9 74,1 6,5
Болгария 3,1 3,0 6,1 67,6 7,1
Венгрия 3,8 4,0 7,8 66,3 8,9
Германия 2,4 1,0 3,4 74,2 6,3
Греция 2,6 2,0 4,6 75,4 4,8
Дания 1,4 2,0 3,4 73,7 4,9
Ирландия 2,5 1,0 3,5 73,3 5,4
Исландия 1,7 1,0 2,7 77,0 4,2
Испания 2,9 1,0 3,9 75,1 7,1
Италия 0,7 1,5 2,2 75,6 6,2
Латвия 6,2 7,0 13,2 63,3 11,5
Литва 4,4 4,9 9,3 65,4 11,0
Люксембург 1,9 1,0 0,9 73,8 6,7
Македония 2,4 2,9 5,3 70,4 4,4
Мальта 1,7 0,3 2,0 75,4 4,4
Нидерланды 2,1 0,5 2,6 75,1 5,4
Норвегия 1,0 2,0 3,0 75,5 5,6
Польша 4,4 3,0 7,4 68,5 8,5
Португалия 1,8 1,0 2,8 72,4 7,1
Россия 7,7 4,9 12,6 59,8 12,7
Румыния 1,5 4,0 5,5 66,1 7,5
Сербия и Черногория 3,2 3,5 6,7 69,9 4,9
Словакия 3,9 5,0 8,9 68,7 8,2
Словения 1,2 1,3 2,5 71,4 7,6
Украина 2,5 8,0 10,5 62,1 11,1
Финляндия 2,5 2,1 4,6 73,4 7,2
Франция 3,0 1,0 4,0 74,6 7,7
Хорватия 1,7 4,5 6,2 69,4 7,5
Чехия 4,3 1,0 5,3 70,7 6,9
Швейцария 1,8 0,5 2,3 76,3 6,0
Швеция 1,4 2,0 3,4 76,8 5,0
Эстония 4,0 5,0 9,0 64,5 11,3

 

 

Рис. 9. Алкоголизация и продолжительность жизни европейцев в 1995-2000 гг.

В рамках линейной регрессии 84% дисперсии ожидаемой продолжительности жизни мужчин и 70% дисперсии разрыва в продолжительности жизни полов объясняется изменением потребления спирта в виде крепких напитков. При этом каждый литр спирта, ежегодно принимаемый в такой форме жителем Европы старше 15 лет, сокращает жизнь европейского мужчины на 1,3±0,1 года и увеличивает разрыв между полами на 0,6±0,1 года. Нулевому потреблению крепких напитков соответствуют продолжительность жизни мужчин, равная в 78,1±0,6 года, и разрыв в 4,1±0,4 года.

Страны объединяются в кластеры, обозначенные на рисунках овалами. Справа – налево: европейские республики бывшего СССР, страны бывшего соцлагеря или их осколки (кроме Словении – одной из самых юго-западных постсоциалистических стран) и основной массив европейских государств (включая Словению). Причем на рис.b два последних кластера фактически сливаются (за исключением Польши, Венгрии и Словакии – самых северо-восточных постсоциалистических государств). В рамках любого из кластеров связь между алкогольными и демографическими показателями не прослеживается.

Несмотря на высокую детерминацию алкоголем демографических показателей, представляется, однако, что здесь имеет место не связь между причиной и следствием, а корреляция двух следствий одной общей причины. На рис. 9 отчетливо прослеживается последовательный переход от постсоветских стран к постсоциалистическим, а от них – к традиционным демократиям. Для разных групп стран характерны различия в политике государства в сфере здоровья нации и противодействия алкоголизму, в психологическом благополучии граждан и их бытовой культуре, в значимости алкогольной продукции для экономики и в ряде других обстоятельств, которые способны одновременно повлиять как на алкоголизацию населения, так и на продолжительность жизни.

Расположение стран вдоль зависимостей на рис. 9 может определять также и геоклиматический фактор. Чем северней или восточней европейская страна, тем она холоднее. Соответственно, тем больше приходится пить "для сугреву" и тем хуже условия для возделывания культур, необходимых для производства вина или пива. Не случайно массовое потребление крепких напитков типично как раз для Северной и Восточной Европы, в части стран которой оно было преодолено только в результате продуманной и долговременной алкогольной политики [27,28,37].

Как бы там ни было, но не вызывает сомнения то, что исторически и географически разные группы европейских стран заметно отличаются друг от друга одновременно по величине алкоголизации и смертности. Причем внутри каждой из групп корреляции между этими показателями практически нет.

Обращает также на себя внимание тот факт, что при переходе от рассмотрения продолжительности жизни мужчин (рис. 9a) к разрыву в продолжительности жизни полов (рис. 9b) различие между постсоветскими и постсоциалистическими государствами ощутимо усиливается, а между постсоциалистическими и традиционными демократиями – почти исчезает. Поскольку отставание мужчин от женщин по продолжительности жизни менее чувствительно к богатству нации, чем сама продолжительность жизни, отсюда можно сделать вывод, что в рассматриваемом контексте более существенны жизненные регулятивы, а не уровень жизни как таковой.

Еще один отличительный признак советского наследия можно обнаружить при анализе возрастных коэффициентов мужской смертности. Сами по себе коэффициенты смертности являются не очень наглядным объектом для изучения из-за экспоненциально быстрого роста их величины с возрастом. При этом различия коэффициентов для разных стран в конкретном возрасте оказываются малы в сравнении с диапазоном изменения самих коэффициентов. Чтобы избежать этого неудобства использовались не сами значения коэффициентов смертности, а их отношения к эталонному уровню (см. рис. 10). В качестве эталона взято среднее пяти наименьших значений возрастного коэффициента смертности в данном году [xiv] по всем странам, для которых есть информация в использованных базах [2,5]. Причем данные были предварительно сглажены биномиальным фильтром 4‑го порядка по возрасту и 2‑го порядка по дате, чтобы устранить паразитные периодические составляющие, привнесенные, по всей видимости, способом расчета самих коэффициентов смертности.

 

Рис. 10. Мужская смертность относительно передовых показателей для некоторых восточноевропейских стран

В 1980 г. советские республики отличает не только экстремально высокая (даже по сравнению с восточными соседями) относительная смертность мужчин трудоспособных возрастов, но и расположение ее максимума вблизи 35 лет. Максимум отношения для соцстран менее отчетлив или смещен к более поздним возрастам.

За 20 лет Россия и Украина "ушли в отрыв" от Латвии и Литвы, для которых максимум отношения практически не изменился, а Венгрия, напротив, к ним приблизилась, но только в старших возрастах.

Произошло также заметное уширение графиков, обусловленное увеличением неалкогольной сверхсмертности в связи с реформами, которое для России и учитывалось выше с помощью перехода от реального потребления к эффективному.

Как видно из рис. 10, российские показатели – как сравнительно недавние, так и четвертьвековой давности – разительно отличаются даже от показателей Венгрии, Польши и Словакии, население которых в наибольшей степени склонно к крепким напиткам (см. рис. 9). Причем для России, как и для других постсоветских государств, характерна наиболее выраженная сверхсмертность еще очень молодых мужчин возраста около 35 лет, чего не наблюдается в других странах.

Выводы

Модернизация смертности в России началась с большим отставанием от передовых стран мира. И если первый этап эпидемиологического перехода мы еще сумели одолеть, то второй оказался нам уже не по силам. Прекращение интенсивного развития страны немедленно обернулось выделением алкоголизации как практически единственного фактора, обуславливающего изменение смертности россиян со второй половины 1960‑х годов по сию пору. Общий тренд потребления спиртного был растущим, вследствие чего модернизация смертности не просто прекратилась, а сменилась демодернизацией. Дополнительный вклад в ухудшение демографических показателей внесли социально-экономические реформы, каковые в пересчете на алкоголь, однако, эквивалентны увеличению его потребления всего на четверть.

В условиях российского пьянства величинами, прекрасно объясняющими изменение ожидаемой продолжительности жизни, является также смертность по алкогольно-обусловленным причинам смерти – случайным отравлениям алкоголем и убийствам, на которые приходится сравнительно небольшая доля общего количества смертей.

Основное влияние на смертность оказывают крепкие спиртные напитки, уровень потребления которых очень хорошо коррелирует с продолжительностью жизни для европейских государств. Тем не менее, причинно-следственной связи здесь нет. Как условия жизни в стране, так и алкогольная культура ее населения во многом предопределены ее историей и климатом. С этой точки зрения, страны Европы распадаются на группы традиционных демократий, постсоциалистических и постсоветских государств. Движение по этому классификационному ряду сопряжено как с территориальным смещением на север или восток, так и с одновременным ростом потребления крепкого алкоголя и мужской смертности.

Отличительной чертой России и – в меньшей степени – других европейских республик бывшего СССР является экстремально высокая сверхсмертность мужчин сравнительно молодых возрастов, в то время как максимум относительной смертности мужчин в зарубежных странах Восточной Европы значительно ниже и приходится на более старшие возраста.

Автор выражает признательность А.В. Немцову и Д.А. Халтуриной за полезное обсуждение и помощь при подготовке данной работы.

Литература

1. Андреев Е.М., Дарский Л.Е., Харькова Т.Л. Демографическая история России: 1927–1957. – М.: Информатика, 1998. – 187 с.

2. The human mortality database.

3. Ожидаемая продолжительность жизни при рождении/ 40 промышленно развитых стран мира// Демоскоп Weekly/ Приложение.

4. U.S. Census bureau International data base.

5. The human life-table database.

6. Arias E. United States life tables, 2002// National Vital Statistics Reports. November 10, 2004. V.53. N6.

7. Central Intelligence Agency World Factbook.

8. Население России 2003-2004. Одиннадцатый-двенадцатый ежегодный демографический доклад/ Под ред. А.Г.Вишневского. – М.: Наука, 2006. – 356 с.

9. Вишневский А.Г. Демографическая модернизация России и ее противоречия// Мир России. 1999. Т.VIII, №4(24), с.5-22.

10. Вишневский А.Г., Школьников В.М. Смертность в России: Главные группы риска и приоритеты действий/ Московский Центр Карнеги/ Научные доклады. Выпуск 19. – М., 1997. – 84 с.

11. Милле Ф., Школьников В.М., Эртриш В., Валлен Ж. Современные тенденции смертности по причинам смерти в России 1965‑1994: Эпидемиологический кризис в странах бывшего СССР, №2. – Paris: INED, М.: ЦДЭЧ, 1996. – 140 с.

12. Андреев Е.М., Харькова Т.Л. Незавершенность демографического перехода и демографические потери России// Демографическая модернизация, частная жизнь и идентичность в России/ Москва, 27‑28 февраля 2002 г./ Тезисы докладов научной конференции. – М., 2002.

13. Тишук Е.А. Если я заболею// Почему вымирают русские: Последний шанс/ Под ред. И.В.Бестужева-Лады. – М.: Эксмо, Алгоритм-книга, 2004.

14. OECD Health Data 2006 – Frequently Requested Data.

14. World Health Organization Statistical information system.

15. Венедиктов Д.Д. Здравоохранение России: Кризис и пути преодоления. – М.: Медицина, 1999.

16. Болдов О.Н., Иванов В.Н., Розенфельд Б.А., Суворов А.В. Ресурсный потенциал социальной сферы в 90-е годы// Проблемы прогнозирования. 2002, №1.

17. Гильбо Е.В. Реформа российского здравоохранения – куда имеет смысл двигаться?

18. Вишневский А.Г. Серп и рубль: Консервативная модернизация в СССР. – М.: ОГИ, 1998. – 438 с.

19. Иноземцев В.Л. Пределы "догоняющего" развития. – М.: Экономика, 2000. – 295 с.

20. Хохряков Г.Ф. Организованная преступность в России: 60‑е – первая половина 90‑х годов// Общественные науки и современность. 2000, №6, с.6274.

21. Кагарлицкий Б.Ю. Периферийная империя: Россия и миросистема. – М.: Ультра.Культура, 2004. – 528 с.

22. Немцов А.В. Во власти зеленого змия// Демоскоп Weekly. 30 октября – 12 ноября 2006 г., №263264.

23. Немцов А.В., Школьников В.М. Потери в связи с алкогольной смертностью в России в 1980-х-1990-х годах// Новости науки и техн./ Сер. мед. Вып. Алкогольная болезнь/ ВИНИТИ. 1999, № 5, с.115.

24. Милле Ф., Школьников В.Ф. Смертность в России: затянувшееся отставание// Мир России. 1999. Т.VIII, №4(24), с.138‑162.

25. Коротаев А.В., Малков А.С., Халтурина Д.А. Законы истории. Математическое моделирование исторических макропроцессов. Демография, экономика, войны. – М.: РУСС, 2005. – 344 с.

26. Халтурина Д.А., Коротаев А.В. Алкоголизация и наркотизация как важнейшие факторы демографического кризиса в России.

27. Халтурина Д.А., Коротаев А.В. Русский крест: Факторы, механизмы и пути преодоления демографического кризиса в России. – М.: Эдиториал УРСС, 2006. – 128 с.

28. Немцов А.В. Алкогольная смертность в России. 1980-90-е годы. – М., 2001.

29. Заиграев Г.Г. Особенности российской модели потребления некоммерческого алкоголя// Социологические исследования. 2002, №12, с.33‑41.

30. Немцов А.В. Есть такая наука – алкология// Природа. 1995, №11.

31. Кирющенко А.Г., Петрова Ф.Н. Антиалкогольная правовая политика и антиалкогольное законодательство Советского государства: Уроки истории и пути совершенствования. – СПб.: Санкт-Петербургский университет МВД России, 1998.

32. Народное хозяйство СССР в 1990 г.: Стат. ежегодник/ Госкомстат СССР. – М.: Финансы и статистика, 1991. – 752 с.

33. Народное хозяйство в РСФСР в 1990 г.: Стат. ежегодник/ Госкомстат РСФСР. – М.: Респ. информ.-изд. центр, 1991. – 592 с.

34. Нижегородцев Р.М., Болотин Б.М., Дорофеюк А.А., Чернявский А.Л. Страны с переходной экономикой: Корреляционный анализ экономической динамики// Информационная экономика и динамика переходных процессов/ Сборник научных трудов. – М: Бизнес–Юнитек, 2003. С.4‑39.

35. Нужный В.П., Савчук С.А. Алкогольная смертность и токсичность алкогольных напитков// Партнеры и конкуренты. Лабротариум. 2005, №5‑7.

36. Харченко В.И., Найденова Н.Г., Буромский И.В., Корякин М.В., Вирин М.М., Ундрицов В.М. Острая интоксикация этиловым спиртом, а не его суррогатами – основная причина смертельных отравлений алкоголем в России// Наркология. 2005, №10, с.50‑59.

37. Смертность по основным классам причин смерти// Госкомстат РФ.

38. Немцов А.В. Когда же закончится марафон алкогольной смертности// Демоскоп Weekly. 26 января – 8 февраля 2004 г., №143‑144.

39. FAOSTAT. Food and agriculture organization of the United Nations.

40. Alcohol per capita consumption, patterns of drinking and abstention worldwide after 1995. Appendix 2// European Addiction Research. 2001. Vol.7, N3, p.155‑157.

41. Cnossen S. Alcohol taxation and regulation in the European Union// CESifo working paper No.1821. October 2006.

 

Версия для печати



[i] Ныне в России расходуется на здравоохранение около 5-6% ВВП [15], но увеличение этой доли обусловлено не ростом реальных расходов, а сокращением ВВП по сравнению с советским временем.

[ii] Отметим, что для ряда развитых стран также имеет место некоторое отклонение гендерного портрета от линейного вида. Но только не вниз, а вверх. Это связано с тем, что обычно продолжительность жизни женщин увеличивается быстрее, чем продолжительность жизни мужчин, однако в тех странах, где модернизация смертности идет давно и успешно, с какого-то момента мужчины начинают постепенно догонять женщин по продолжительности жизни. Этот факт и отражается "загибом" графика вверх.

[iii] Приведем лишь один пример. Младенческая смертность в России в 1947 г., когда разразившийся голод унес более полумиллиона жизней, составила чуть менее 79% от уровня 1940 г. А в послевоенном 1946 г. она была и того меньше – 56% от уровня 1940 г. Такие ошеломляющие успехи нашей медицины на фоне голода и разрухи были обеспечены одним единственным фактором – поставками американских антибиотиков и сульфаниламидов в годы войны. [1]

[iv] Период застоя обычно ассоциируется с обманутыми социальными ожиданиями, порожденными оттепелью. Однако даже в социально-политической сфере на конец 60‑х – начало 70‑х годов пришлись значительно более серьезные изменения (впоследствии юридически оформленные в брежневской конституции в виде пресловутой статьи о руководящей и направляющей роли КПСС). Как раз тогда закрывались вертикальные каналы социальной мобильности, связанные с профессиональной самореализацией, а бюрократия была окончательно выведена из-под контроля репрессивного аппарата без установления над ней общественного контроля, что ставило крест на каком бы то ни было интенсивном развитии.

Наглядной иллюстрацией происходивших перемен стало начавшееся стремительное обесценивание интеллектуальной деятельности по отношению к труду неквалифицированных кадров (в результате чего, в конечном итоге, зарплата рабочего превысила зарплату инженера), а также угасание косыгинской реформы (вступившей в непреодолимые противоречия с бюрократической системой и потому оказавшейся последней в отечественной истории сколь-либо успешной попыткой модернизации).

Сюда же следует отнести и зародившиеся в эти годы теневую экономику и организованную преступность. И если появление подпольных дельцов было закономерной реакцией зарегулированной экономики на естественный рост потребительских стандартов населения, то откровенно криминальный характер деятельности "цеховиков" и "барыг" был обусловлен их тесными связями с партноменклатурой. [21]

Параллельно происходило накопление и других внутриэкономических проблем. Даже самые удачные инвестиционные проекты стали реализовываться со значительным превышением проектных сроков и смет, что приводило к деконцентрации и омертвлению капитала. Не будучи в силах эффективно развивать собственное сельское хозяйство, СССР интенсивно увеличивал ввоз продовольствия, превращаясь в его крупнейшего импортера.

Однако важнейшая трансформация развития, ознаменовавшая начало периода застоя именно как глубочайшего кризиса, была связана со сменой геоэкономической роли нашей страны. Советский Союз фактически отказался от положения ядра альтернативной миросистемы и вернулся в систему международного разделения труда на те самые периферийные позиции, которые когда-то занимала Российская Империя. В дальнейшем советская экономики, все более ориентировавшаяся на экспорт энергоносителей и полупродуктов, в которых нуждались страны ядра миросистемы, развивалась уже в их интересах. [22]

[v] Фактически переход к эффективному потреблению эквивалентен введению в регрессионную модель второй переменной, описывающей социально-экономическую обстановку, в предположении кусочно-постоянной связи между регрессионными переменными, претерпевающей разрыв на границе 1992‑93 гг.

[vi] В силу прямой пропорциональности между эффективным и реальным потреблением в ноль они обращаются одновременно.

[vii] Количество лиц, привлеченных к ответственности за самогоноварение в СССР, ежегодно удваивалось на протяжении 1985‑88 гг. и составило за эти 4 года в сумме приблизительно 1,2 млн. чел. [30,31,32].

[viii] Например, конечное потребление на душу населения в 2001 г. уже превысило уровень 1992 г. ($5 625 против $5 600 в ценах и по паритету покупательной способности 1996 г.) [35]

[ix] Вопреки широко распространенному мнению, алкогольные отравления, как правило, связаны с количеством принятого "на грудь", а вовсе не с его качеством [36,37]. Поэтому смертность от отравлений может претендовать на роль индикатора общего уровня алкоголизации.

[x] Из-за того, что смерть от алкогольного отравления считается у нас постыдной, официальные показатели смертности по этой причине занижены приблизительно на 40% [39]. Однако если положить этот фактор более или менее постоянным, то в рамках линейного анализа можно не вводить учитывающих его поправок и оперировать официальными данными. При этом возможный недоучет отравлений окажет влияние лишь на параметры регрессионной модели, но не на ее предсказания или коэффициент детерминации.

[xi] Если процент убийств, совершаемых по пьянке, неизменен во времени, то в рамках линейного анализа без потери общности можно положить, что все убийства совершаются под влиянием алкоголя. А наличие неалкогольных убийств будет учтено коэффициентами регрессионных зависимостей.

[xii] Данные этой базы по потреблению спиртного в Словакии, не согласующиеся ни с одним другим источником, были сочтены завышенными. Они, а также отсутствующие в базе данные по Сербии и Черногории оценены на основе архивных данных Food and agriculture organization of the United Nations [40].

[xiii] Эти источники частично перекрываются, имея единственное расхождение по Словакии, для которой были использованы данные более поздней работы [42]. Оценка нерегистрируемого алкоголя для Сербии и Черногории была найдена усреднением по соседним странам соответствующих значений, имеющих сравнительно небольшой разброс.

[xiv] Уровень смертности, установленный здесь в качестве эталонного, вообще говоря, является очень низким. Каждый родившийся когда-то умрет, из-за чего низкая смертность в одном возрасте, скорее всего, обернется высокой в другом – и наоборот. В результате эталон для различных возрастов может определяться значениями смертности в совершенно разных странах, и любой отдельно взятой стране непросто приблизиться к нему сразу во всех возрастах. Поэтому критерием серьезного отставания следует считать превышение отношением коэффициента смертности к эталону уровня порядка двойки.

Россия в глобальном демографическом контексте

Мировой демографический контекст

Сегодняшний глобальный демографический контекст характеризуется взрывообразным ростом населения развивающихся стран, а вследствие этого и всего мира. К началу ХХ в., когда демографический взрыв стал набирать силу, население мира составляло всего 1,6 млрд. человек. В середине века было уже 2,5 млрд. К концу века население мира достигло 6,5 млрд., и рост продолжается.

На рис.1 представлена новейшая версия прогноза населения мира до середины нынешнего века, выполненная экспертами ООН в 2006 г. (этот прогноз уточняется каждые два года). Прогноз выполнене в трех вариантах.

Рисунок 1. Численность населения мира до 2050 г. по трем вариантам прогноза ООН 2006 года, млн.человек
Источник : Population Division of the Department of Economic and Social Affairs of the United Nations Secretariat, World Population Prospects: The 2006 Revision and World Urbanization Prospects: The 2005 Revision.

Верхний вариант прогноза предусматривает непрерывный рост: к середине века население мира превысит 10,5 млрд. человек и будет продолжать увеличиваться с прежней скоростью. По среднему варианту к середине века будет больше 9 млрд. человек, рост также не прекратится, но все же заметно замедлится. И лишь нижний вариант предусматривает не только замедление роста до середины века, но его прекращение, а затем и начало сокращения мирового населения.

Помимо самого факта роста население Земли в целом, очень важно и то, что оно растет неравномерно. Население развитых стран, к которым относится и Россия, сейчас уже почти не увеличивается, а в некоторых из них даже сокращается. Растет, в основном, население развивающегося мира, стран Азии, Африки и Латинской Америки. В результате на планете возникла очень большая демографическая асимметрия, которая будет нарастать. Особо быстро будут расти население Азии и Африки, соответственно будет увеличиваться и их доля в населении планеты ( рис.2 ).

Рисунок 2. Численность населения мира, развитых и развивающихся стран до 2050 г. по трем вариантам прогноза ООН 2006 года, млн. человек
Источник : Population Division of the Department of Economic and Social Affairs of the United Nations Secretariat, World Population Prospects: The 2006 Revision and World Urbanization Prospects: The 2005 Revision.

На рис. 3 показано, как меняется отношение развитого и развивающегося мира. Доля стран развитого мира и в начале ХХ в. была не очень высокой, примерно 30% населения Земли. Но тогда эти страны намного превосходили остальной мир по экономической и военной мощи. Сейчас экономическая и военно-политическая ситуация начинает меняться, а одновременно падает и демографический вес развитых стран, доля их населения быстро сокращается. В 2000 г. она составляла меньше 20%, а к 2050 г. опустится ниже 15%.

 Рисунок 3. Доля населения нынешних развитых и развивающихся стран в 1900, 1950, 2000 и 2050 годах
Источник : Population Division of the Department of Economic and Social Affairs of the United Nations Secretariat, World Population Prospects: The 2006 Revision and World Urbanization Prospects: The 2005 Revision.

Центром мирового демографического взрыва давно уже стала Азия. В середине века здесь будет жить свыше 5 млрд. человек, 60% мирового населения 2050 года.

Россия на мировом фоне

Несмотря на все трудности и катастрофы, сотрясавшие Россию в минувшем столетии, ее население в ХХ в. росло, хотя этот рост четырежды прерывался. Первые три раза это было связано с периодами социальных и военных катастроф, четвертое же падение численности населения началось в 1990-е годы, и оно очень сильно отличается от всех предыдущих, имеет совершенно иную природу. Предыдущие периоды убыли населения заканчивались вместе с катастрофами, затем рост населения возобновлялся. Падение, начавшееся в 1990-е годы имеет эволюционную природу, глубоко укоренено в демографических процессах предыдущих десятилетий, Россия вошла в такой этап своего демографического развития (в большей или меньшей мере характерный для всех развитых стран, хотя в России он имеет свою специфику), когда нет больших надежд на то, что рост населения вообще когда-либо возобновится.

Имеются разные демографические прогнозы для России на ближайшие 50 лет. Их делают ООН, Росстат, Бюро цензов США, различные исследовательские центры. Некоторые из этих прогнозов представлены на рис. 4 . Хотя конкретные траектории будущей динамики численности населения различаются, все прогнозы – и более оптимистически, и менее оптимистические - предсказывают сокращение численности населения до 2050 г.

Рисунок 4.  Численность населения России до 2050 года по различным прогнозам, млн. человек

Единственное исключение представляет собой прогноз, названный «нормативным». Этот прогноз «подогнан» под недавно утвержденную Концепцию демографической политики России до 2025 года, в которой названы некоторые опорные цифры. В частности, говорится, что к 2015 г. население России достигнет 142 млн. человек, а к 2025 г. – 145 млн. человек. Если принять эти реперные точки и провести через них кривую (верхняя кривая на рис. 4 ), то и получится «нормативный» прогноз, который предсказывает рост населения. Единственное, что можно сказать по поводу этого прогноза, это то, что он не соответствует ни одному из имеющихся.

Так как население России сокращается и, по-видимому, будет продолжать сокращаться, а население развивающихся стран быстро растет, то неизбежно понижается место России в мировой демографической иерархии. В 1950 г. Россия в ее нынешних границах по численности населения занимала четвертое место в мире после Китая, Индии и США. В 2007 г. она уже откатилась на девятое место, пропустив вперед Индонезию, Бразилию, Пакистан, Бангладеш и Нигерию. Если верить прогнозу ООН, место России будет понижаться и в дальнейшем, и к 2050 г. она отодвигается на 15 место. К этому времени доля России в мировом населении, которая в середине ХХ в. превышала 4%, а сейчас составляет порядка 2%, приблизится к 1%. При этом Россия располагает 13% мировой суши.

Какие изменения глобального демографического контекста выгодны для России?

Поскольку сейчас я все рассматриваю с позиции России, естественно, возникает вопрос: можно ли как-то изменить глобальный демографический контекст, чтобы он стал более благоприятным для нее? Ведь стремительный рост мирового населения, в том числе – и особенно - рост населения в странах азиатского континента ничего хорошего России не сулит. Впрочем, он не сулит много хорошего и самим этим странам. Не случайно большинство развивающихся стран пытаются как-то замедлить, прекратить рост своего населения. Наиболее яркий пример – Китай, но все или практически все развивающиеся страны стремятся к тому же.

Обратимся еще раз к рис. 1 и зададимся вопросом: какую из трех траекторий динамики мирового населения мы считали бы более подходящей с точки зрения России: быстрый рост, медленный рост, возможно, с последующей стабилизацией или прекращение роста с последующим сокращением населения планеты. Тут, вероятно, могут быть разные мнения, но я полагаю, что и для нас, и для всего земного шара было бы лучше, если бы мировой демографический взрыв поскорее закончился, и население начало бы сокращаться, постепенно возвращаясь к уровню середины ХХ в. Возможно ли это?

Есть разные способы сокращения населения. Например, можно себе представить какую-то глобальную катастрофу, ядерную, бактериологическую войну и т.д., которые, конечно, могут довольно успешно уполовинить население Земли, а может быть, и вовсе уничтожить человеческую цивилизацию. Считать, что такой вариант абсолютно нереален, конечно, нельзя. Но обычно демографы стараются рассуждать в конструктивном плане, ищут путей прекращения демографического взрыва не за счет катастрофических подъемов смертности. И тогда оказывается, что можно сделать только одно – снизить рождаемость.

Движения именно по этому спасительному пути многие демографы и политики добиваются не первый десяток лет, и по нему реально движутся уже многие страны. В результате разного рода усилий, в первую очередь, самих этих стран, их правительств, в результате социальных изменений, урбанизации, развития образования и т.д. рождаемость в них снижается и сейчас она намного ниже, чем была в середине ХХ в. ( рис. 5 ).

Рисунок 5.  Коэффициент суммарной рождаемости в крупных регионах мира: 1950 – 2050 . Средний вариант прогноза ООН
Источник: Population Division of the Department of Economic and Social Affairs of the United Nations Secretariat, World Population Prospects: The 2006 Revision and World Urbanization Prospects: The 2005 Revision.

Уже сейчас примерно у половины населения Земли рождаемость опустилась ниже уровня простого воспроизводства населения, то есть ниже 2,2 ребенка на 1 женщину. Но для того, чтобы население мира пошло по нижней кривой на рис. 1 , этого снижения недостаточно, нужно, чтобы рождаемость опустилась ниже планки простого воспроизводства у всего населения мира. Пока этого нет, но движение идет именно в этом направлении. Как следует из рис. 5 , даже согласно среднему варианту прогноза ООН, к 2050 г. коэффициент суммарной рождаемости будет ниже 2 во всех крупных регионах мира, кроме Африки, среднемировой показатель составит 2,02. А по нижнему варианту прогноза, пусть и менее вероятному, рождаемость в Африке снизится до 1,97, а в мире в целом – до 1,54.

Таким образом, можно сказать, что, худо-бедно, но изменения мировой ситуации идут в желательном направлении, правда, все-таки очень медленно. 9 млрд. человек, предсказываемые на середину века средним вариантом прогноза ООН, достаточно правдоподобным,- это тоже очень много для нашей планеты. С быстрым ростом населения связаны огромные антропогенные нагрузки на окружающую среду, проблемы изменения климата, исчерпания природных ресурсов, нехватки продовольствия и т. д. Все эти проблемы вызваны не только ростом населения, но рост населения их усугубляет, и, конечно, их разрешение было бы облегчено, если бы число жителей планеты сейчас сокращалось, а не росло.

Что можно изменить в России?

Можно ли изменить ситуацию в России таким образом, чтобы эти изменения также способствовали улучшению положения России на мировом демографическом фоне? Можно ли добиться того, чтобы сокращение численности населения страны приостановилось, замедлилось, а, может быть, и прекратилось? Это больной для всех нас вопрос, и, как мы видели, имеющиеся прогнозы не дают оснований для большого оптимизма. Рассмотрим нынешнюю и будущую ситуацию несколько более подробно.

Прежде всего, постараемся понять, можно ли все-таки обеспечить стабилизацию или рост числа россиян за счет естественного прироста. Сейчас разница между числом родившихся и числом умерших - не в пользу родившихся. Россиян умирает больше, чем рождается, и за счет этого возникает так называемая естественная убыль населения. Она появилась в 1992 г., сохраняется до сих пор и вряд ли скоро исчезнет.

Естественная убыль населения – отнюдь не специфическая российская проблема, она отмечается во многих европейских странах, а многие другие близки к ее появлению. Имеющиеся прогнозы предсказывают, что в обозримом будущем практически все европейские страны перейдут к состоянию естественной убыли населения.

Но в России она уже идет и очень высокими темпами. Сейчас убыль составляет 800-900 тыс. человек в год, хотя в последнее время снижается. Иногда это замедление естественной убыли рассматривают как основание для оптимизма, экстраполируют тенденцию ее снижения на будущее и даже ожидают, что, в конце концов, естественная убыль сойдет на нет, а затем уступит место естественному приросту. Это совершенно необоснованные надежды. Сокращение естественной убыли примерно с начала ХХ I в. имеет временный, конъюнктурный характер, было предсказано всеми существующими прогнозами. Оно связано с особенностями возрастной структуры нашего населения, будет продолжаться еще несколько лет, но потом естественная убыль населения России снова начнет расти.

Чтобы естественный прирост населения России стал положительным, надо, чтобы абсолютное число рождений оказалось больше числа смертей. Возможно ли это?

Какой вклад может внести рост рождаемости?

Остановимся сначала на числе рождений. Может ли оно вырасти за счет повышения рождаемости в расчете на 1 женщину?

На рис. 6 приведены данные об изменениях рождаемости за длительный период в некоторых странах. Когда-то существовал большой разброс между ними. В частности, в России в середине 20-х годов, когда кончились Первая мировая, Гражданская войны, и наступило какое-то успокоение, восстановилась и высокая дореволюционная рождаемость. Население России в то время было в подавляющем большинстве крестьянским, в семьях рождалось около 7 детей на одну женщину, гораздо больше, чем в европейских странах. Но это продолжалось очень недолго, последующие события нашей истории, включая Вторую мировую войну, привели к падению рождаемости, и былой уровень рождаемости уже никогда не восстановился. Начиная с 40-х годов, мы оказались в общем ряду, уровень рождаемости в России был то выше, то ниже, чем в основных европейских странах.

 Рисунок 6. Коэффициент суммарной рождаемости в некоторых странах, 1925-2005

Источник: Вишневский А. Тенденции рождаемости в Российской федерации в сравнении с другими промышленно развитыми странами // Материалы международного семинара «Низкая рождаемость в Российской Федерации: вызовы и стратегические подходы», Москва, 14-15 сентября 2006. М., Права человека, 2006.

Сейчас по уровню рождаемости Россия – примерно в середине списка развитых стран, но различия между ними, как правило, непринципиальные. Есть страны, в которых рождаемость заметно выше, чем у нас: в США, во Франции, в некоторых скандинавских странах. Но практически нигде показатель не достигает порогового уровня, необходимого для простого воспроизводства населения, 2,1- 2,2 рождения на 1 женщину. Рассчитывать на то, что Россия выпадет из этого ряда, пойдет каким-то своим особым путем, каким она никогда не шла в ХХ в., было бы неосмотрительно.

 Рисунок 7. Коэффициент суммарной рождаемости в некоторых странах в 2006 году
Источник: База данных ИДЕМ ГУ-ВШЭ. См. http://demoscope.ru/weekly/app/app4007.php

Сейчас у нас много надежд связывается с активизацией демографической политики, с увеличением денежных выплат семьям и т.д. Наверно, все это нужно, но ведь мы не единственные, кто пытался или пытается воздействовать на рождаемость с помощью подобных мер, а успех приходит далеко не всегда. График на рис. 8 показывает, что прямой зависимости между затратами на проведение государственной семейной политики и уровнем рождаемости, нет.

Рисунок 8.  Слабая связь между затратами на семейную политику (1991-2001) и уровнем рождаемости (2001-2003)
Источник : European health for all database (HFA-DB). World Health Organization Regional Office for Europe.

Например, в США, где самая высокая рождаемость, как раз самые низкие затраты на семейную политику. В Швеции, Дании, Финляндии затраты высокие, но по уровню рождаемости они мало отличаются от Великобритании или Нидерландов, где эти затраты намного ниже. Так что мировой опыт не подтверждает прямой зависимости уровня рождаемости от денежных вливаний.

Есть разные прогнозы динамики рождаемости в России, и российские, и зарубежные, они обычно делаются в нескольких вариантах, но даже если взять только оптимистические сценарии, как это сделано на рис. 9 , то все они предполагают достаточно умеренное повышение рождаемости до 2025 г. И самые оптимистические ожидания, в том числе и заложенные в недавно принятой Концепции демографической политики, не предполагают достижения современного уровня рождаемости США - единственной развитой страны, где он близок к уровню простого замещения поколений. Для того же, чтобы естественный прирост из отрицательного превратился в положительный или хотя бы в нулевой, даже американского уровня сейчас было бы недостаточно, учитывая особенности возрастной структуры российского населения. А ведь полной уверенности в том, что реализуются самые оптимистические сценарии роста рождаемости, у нас нет

Рисунок 9.  Предполагаемые значения коэффициента суммарной рождаемости в 2025 г. согласно различным прогнозам и фактические значения в России (2006 г.), Европейском Союзе и США (2004г.)

Чем же тогда объяснить то, что уже не первый год наблюдается повышение числа рождений?

Ларчик открывается довольно просто: сейчас идет временный подъем числа женщин в наиболее плодовитых возрастах - от 18 до 30 лет, на которые обычно приходится 75-80% всех рождений (нижняя кривая на рис. 10 ). То же относится и к верхней кривой – здесь добавлена еще одна пятилетняя группа: на женщин в возрасте от 18 до 35 лет обычно приходится до 95% всех рождений. Все последние годы кривые шли вверх, число женщин увеличивалось на миллионы. Поэтому естественно, что даже если рождаемость в расчете на одну женщину не повышалась, более того, даже если она снижалась, абсолютное число рождений могло расти – за счет увеличения числа потенциальных матерей.

 Рисунок 10. Число женщин в возрасте 18-29 лет и 18-34 года, 1970-2007, млн.

К этому надо добавить, что в тот же период произошел некоторый сдвиг в «календаре» рождений, как потому, что была реализована часть рождений, отложенных в 1990-е гг. в связи с трудностями тогдашней жизни, так и потому, что стала меняться сама возрастная модель рождаемости, приближаясь к европейской, для которой характерна более поздняя рождаемость. «Постарение» рождаемости имеет эволюционную природу, оно происходит повсеместно, и его нельзя связывать только с кризисом 90-х годов. Эффект увеличения числа потенциальных матерей, усиленный сдвигом «календаря» рождений, сказался в абсолютном приросте числа рождений.

Но беда подстерегает нас впереди. Период роста числа женщин в детородных возрастах заканчивается, потому что заканчивается вхождение в эти возраста относительно многочисленных поколений, родившихся во второй половине 1980-х годов. Теперь ряды потенциальных матерей будут пополняться малочисленными поколениями, родившимися в 1990-е годы. Все девочки, которые будут входить в когорты рожающих женщин до середины 2020-х годов, уже родились. Как следует из рис. 11 , нам предстоит пережить резкий спад числа женщин в возрасте наибольшей плодовитости.

 Рисунок 11. Число женщин в возрасте 18-30 лет, млн.

В этих условиях даже при довольно заметном повышении рождаемости, если его удастся добиться, само число потенциальных матерей не позволит родить столько детей, сколько нужно, чтобы число рождений превысило число смертей, тем более, что число смертей тоже будет вести себя не так, как нам хотелось бы.

Что может дать снижение смертности?

Второй процесс, от которого зависит естественный прирост населения, – это смертность. Можно ли повлиять на смертность?

Если в плане рождаемости, как мы видели, мы не сильно отличаемся от других стран, то в плане смертности отличия есть и очень большие. На рис. 12 представлена динамика ожидаемой продолжительности жизни при рождении в России и в нескольких других странах: США, Франции, Швеции и Японии. До середины 60-х гг. мы двигались с ними в одном с ними направлении, затем наши пути разошлись. С середины 60-х гг., т.е. уже больше 40 лет, у них продолжительность жизни непрерывно растет, а у нас она либо стагнирует, либо снижается.

Рисунок 12. Ожидаемая продолжительность жизни в России и некоторых промышленно развитых странах, 1946-2006, в годах.

Сейчас разница очень большая. Если она сохранится, это будет означать, что родившийся сегодня в России мальчик проживет, в среднем, на 15 лет меньше, чем его европейский, американский или японский сверстник. У женщин ситуация немного лучше, но качественно - те же самые «ножницы», просто их раствор не такой большой.

К сожалению, сейчас мы отстаем уже не только от развитых, но и от многих развивающихся стран, которым когда-то было далеко до нас. Сравнение с некоторыми из них представлено на следующем слайде ( рис. 13 ). На графике представлены самые разные страны: Мексика, Аргентина, Сирия, Малайзия, Тунис, Вьетнам, Индонезия, Таиланд, Иран – везде смертность ниже, чем у нас. По продолжительности жизни Россия - в самом низу списка, ожидаемая продолжительность жизни для обоих полов в России (в среднем за 2000-2005 гг.) – около 65 лет. А в самом верху - Мексика, в которой этот показатель составляет 75 лет. Достижение этого уровня намечено нашей Концепцией демографической политики на 2025 г.

Рисунок 13. Ожидаемая продолжительность жизни при рождении для обоих полов в России и некоторых развивающихся странах, 2000-2005 гг.

Источник: Population Division of the Department of Economic and Social Affairs of the United Nations Secretariat, World Population Prospects: The 2006 Revision and World Urbanization Prospects: The 2005 Revision.

Вернемся еще раз к графику на рис. 12. На российских кривых ясно видны колебания, которые возникли во второй половине 1980-х годов, когда во время антиалкогольной кампании резко, но на короткое время, снизилась смертность. Поэтому продолжительность жизни в этот период выросла на 2-3 года. Антиалкогольная кампания не искоренила пьянства, она лишь позволила кое-кому чуть-чуть продлить жизнь. Когда же кампания сошла на нет, эти люди, относящиеся к группе риска, вернулись к своим привычкам и быстро «добрали» свое. Это привело к новому подъему смертности и, соответственно, к снижению продолжительности жизни.

Начало 90-х ознаменовалось спадом продолжительности жизни, но следует иметь в виду, что это был спад с нехарактерного, необычно высокого уровня периода антиалкогольной кампании. На рис. 14 пунктирные линии указывают предположительное развитие событий в случае, если бы колебания не было и сохранялись тенденции 1964 - 1984 гг. Мы видим, что фактические колебания идут вокруг экстраполированной гипотетической прямой, отражающей тенденцию прошлых лет. И только в самое последнее время наметился поворот кривой вверх, но пока трудно сказать, свидетельствует ли он о новой устойчивой положительной тенденции или снова речь идет об очередном колебании.

Рисунок 14. Ожидаемая продолжительность жизни мужчин и женщин и линейные тренды 1964-1984 годов (женщины – красные линии, мужчины – синие), лет.

Конъюнктурные колебания менее важны, чем долговременный тренд. Наша беда в том, что мы никак не можем сойти со сложившейся в советский период неблагоприятной траектории. Если у нас в то время и были успехи, кстати, тоже очень небольшие в последние советские десятилетия, то они касались детской смертности. А смертность взрослого населения, особенно мужского, практически не менялась, оставалась и остается поныне очень высокой. Причин у этой беды, немало, но первая непосредственная причина (за которой, конечно, стоят другие, социальные и прочие) – это пьянство, и пока не будет найден способ побороть этот недуг, россияне будут жить меньше, чем их сверстники в очень многих странах мира.

На рис. 15 представлены разные имеющиеся прогнозы ожидаемой продолжительности жизни россиян до 2025 г. Обычно они делаются в разных вариантах, на рис. 15 представлены самые оптимистические из них (за исключением прогнозов Росстата, ООН, и Бюро цензов США, по которым опубликован только один сценарий), но и они не рискуют предсказать рост продолжительности жизни в России даже до нынешнего усредненного уровня стран Европейского Союза, который также показан на графике.

Рисунок 15. Предполагаемые значения ожидаемой продолжительности жизни в России в 2025 г. по наиболее оптимистическим вариантам существующих прогнозов и уровень, достигнутый Европейским Союзом, лет

Сейчас у прогнозистов нет оснований для большего оптимизма, и они не вправе делать предположения, не подкрепленные реальными тенденциями. Но значит ли это, что мы не можем прийти к 2025 году с лучшими результатами? Думаю, все же не значит. В какой-то мере обнадеживает недавний опыт многих наших соседей - некоторых бывших республик СССР и стран Восточной Европы. До начала 90-х годов, при всех существовавших различиях, тенденции динамики ожидаемой продолжительности жизни в этих странах были одинаковыми, их можно охарактеризовать одним словом: стагнация. Уровень был разный - в Чехословакии, в Польше, даже в Прибалтике смертность была существенно ниже, чем в России, но динамика – сходная. А уже с начала 90-х годов появляются и нарастают различия и в динамике, здесь возникают те же «ножницы», которые мы видели при сравнении России с западными странами. Сходство с нашей динамикой сохраняют только Украина и Белоруссия ( рис. 16 ). Опыт успешных стран говорит о том, что даже застарелую неблагоприятную тенденцию можно довольно быстро переломить, никакого фатума здесь нет: добиться перелома можно, и многие его добились.

Рисунок 16. Ожидаемая продолжительность жизни мужчин и женщин в странах Восточной Европы, лет

России никак не удается завершить давно идущий в ней эпидемиологический, или санитарный переход, социально-исторический процесс, который приводит к снижению смертности. Он распадается на два этапа. На первом этапе от человека не требуется больших индивидуальных усилий. Государство способно при помощи внедрения эффективных медикаментов, оздоровления населенных мест и пр. справиться со многими причинами смерти: эпидемиями, инфекционными болезнями, простудными, желудочными заболеваниями и т.д. А вот на следующем этапе, когда возможности первого этапа исчерпаны, на первое место выходят особенности индивидуального поведения человека. Первый, патерналистский этап мы более или менее успешно прошли с помощью советской системы здравоохранения, которая до поры до времени отвечала требованиям этого этапа. Но чего нам не удалось пока сделать и без чего нельзя двигаться дальше, – это перейти ко второму этапу эпидемиологического перехода, т.е. изменить тип поведения большинства наших граждан, да и самого государства.

Почему мы тратим намного меньше других на охрану здоровья? Лишних денег ведь ни у кого нет. Зато у нас всегда находятся дела, которые нам кажутся поважнее здоровья, – вот и плетемся в хвосте у всего мира. Если во Франции на эти нужды тратится $2,5 тыс. на душу населения в год, то в России это примерно $250, в десять раз меньше. И ничего не изменится, если мы не сможем изменить нашу систему ценностей, повысить место здоровья и здоровой жизни на шкале ценностей российского общества, если это не отзовется на поведении и отдельных людей и государственных институтов.

Высокая смертность – это большая социальная проблема, которую необходимо решать. Но если говорить о влиянии смертности на динамику численности населения, то, хотя снижение смертности может снизить темпы его естественной убыли, оно не способно совсем избавить от нее, если рождаемость остается ниже уровня простого замещения поколений. А, как мы видели, достижения этого уровня в обозримой перспективе никто не ожидает. Поэтому естественная убыль населения России будет наблюдаться еще долго.

Новая роль миграции

Если нельзя добиться перехода к положительному естественному приросту населения, то единственный ресурс его роста, который остается, – иммиграционный. Можно пополнить население за счет притока мигрантов.

Сегодня, мы принимаем меньше иммигрантов, чем США или страны Европейского Союза, а главное, у нас число иммигрантов быстро уменьшается ( рис. 17 ), по крайней мере, если говорить о регистрируемой миграции, достоверных данных о количестве нерегистрируемых мигрантов у нас нет. Но это относится и к Европейскому Союзу, и к США. В США, например, по некоторым оценкам, насчитывается 12 млн. нелегальных мигрантов, но они тоже не отражены на рис. 17 .

В России за весь период сокращения населения с начала 1990-х годов миграция компенсировала около половины его естественной убыли. Но этот сравнительно высокий вклад миграции достигнут в значительной мере за счет ее всплеска в первой половине 1990-х годов, потом этот вклад резко сократился. В 2003 г. миграционный прирост населения России упал ниже 100 тыс. человек, а естественная убыль находилась на уровне 800-900 тысяч в год. В 2005-2006 гг. наметился некоторое увеличение миграционного прироста, но далеко не такое, какое нужно, чтобы покрыть естественную убыль населения, пусть даже и несколько сократившуюся.

Рисунок 17. Среднегодовое сальдо миграции в России, США и Европейском Союзе, 1980-2005 годы
Источники: Демографический ежегодник России 2007. Статистический сборник. М ., Росстат , 2007, с . 21; Statistical Abstract of the United States, 2002, 2008; Population statistics , 2006 edition. European Communities, 2006/

Крупномасштабная миграция, даже и внутренняя, например массовая миграция сельских жителей в города, всегда порождает множество социальных и культурных проблем. Когда же речь идет о международных миграциях, о приеме выходцев из других стран, представителей других культур и т.п., острота этих проблем неизбежно усиливается. Поэтому во всех странах, принимающих мигрантов, возникают антииммигрантские, даже мигрантофобские настроения, они оказывают влияние на политический климат в стране и существенно ограничивают возможности приема иммигрантов.

Но если отказаться от миграции, то придется смириться с быстрым сокращением населения России, а такое сокращение тоже чревато проблемами – и не менее опасными. Так что приходится выбирать из двух зол – большой приток иммигрантов или сокращение численности населения. Какое из этих зол меньше, какие здесь возможны компромиссы, - решать политикам. Но важно, чтобы эти решения принимались при ясном понимании объективных реальностей мира, в котором мы живем.

Демографический взрыв в развивающихся странах, глобальная демографическая асимметрия как его следствие, помноженная на хорошо известную экономическую асимметрию, естественным образом порождают миграционное давление на богатые развитые страны. В поисках работы, источников дохода, жители «третьего мира», во всяком случае, наиболее мобильная, динамичная их часть, пытаются мигрировать в эти страны. А здесь развиваются депопуляционные процессы и возникает потребность в рабочей силе, да и просто в населении. Создается ситуация взаимной дополнительности, связанности развитого и развивающегося миров, в этой ситуации миграционные взаимодействия не зависят только от одной стороны. Политики в какой-либо стране могут решить, что стране не нужна иммиграция, и надо ее остановить. Но мировой опыт показывает, что все не так просто. Закрыть границы на замок никому не удается, система миграционных разрешений и запретов обрастает коррупцией и т.д., но поток иммигрантов не снижается.

По оценкам экспертов ООН, сейчас в мире насчитывается примерно 200 млн. мигрантов, и их число продолжает расти. Развивающиеся страны отдают население, развитые принимают. В 2000-2005 гг. Северная Америка принимала 1,4 млн. человек в год, Европа – 1,1 млн. . Для развивающегося мира, в котором сейчас живет 5 млрд. человек, – это крохи, но для Северной Америки или Европы – достаточно большие цифры.

Крупномасштабные миграции из бедных в богатые страны, чего прежде не было, становятся неотменимой частью глобальной реальности XXI века. Не удастся их избежать и России. Ведь и на нас будут давить те же обстоятельства, которые давят на другие промышленно-городские страны с низкой рождаемостью.

Нельзя недооценивать законов глобальной экономики, в которую современные трудовые миграции встраиваются как весьма важное звено, вносящее вклад в преодоление огромного разрыва между бедными и богатыми странами.

Все знают о трансфертах, денежных переводах, которые гастарбайтеры шлют на родину своим семьям, родственникам. У нас нет недостатка в политиках, чиновниках и журналистах, которые пытаются представить эти переводы части заработанных денег как некое ограбление России. На самом деле, это, конечно, не так. Современную ситуацию с международными трансфертами можно уподобить той, которая когда-то была в России в XIX в., когда получили развитие крестьянские отхожие промыслы. Крестьяне, оставляя семьи в деревне, работали в городах и посылали домой деньги, которые они зарабатывали. По меркам тех стран, где работают мигранты, их заработки, в среднем, невелики. Но на их родине – это немалое экономическое подспорье и их семьям и всей экономике этих стран. А так как трудовых мигрантов очень много, то складываются денежные потоки, сопоставимые с самыми мощными мировыми финансовыми потоками. Это очень крупные деньги, их общая сумма перевалила за сотню миллиардов долларов ежегодно, и для некоторых стран, которые отправляют много мигрантов, это огромный вклад в их национальный доход. Таким образом, сложился экономический механизм, который побуждает людей ехать в другие страны, побуждает правительства бедных стран это поощрять. Не удивительно, что, соглашаясь работать в России, в Америке, во Франции или где-то еще за маленькие, по нашим критериям, но за большие по их представлениям деньги, мигранты тем самым создают ситуацию конкуренции местной рабочей силе, что часто не нравится в странах приема иммигрантов. Но, на самом деле, мигранты в большинстве случаев занимают те ниши на рынке труда, которые местное население, как правило, занимать не спешит, служат важным структурным дополнением, необходимым на рынке рабочей силы.

В трудовой миграции заинтересованы страны выхода мигрантов, но не в меньшей мере она бывает нужна и странам, их принимающим. Это относится, в частности, и к России.

Сейчас мы стоим на пороге очень неприятного этапа давно разворачивающегося в России демографического кризиса. Хотя население страны уже почти 15 лет сокращается, в силу особенностей российской возрастной пирамиды, число лиц в трудоспособном возрасте росло, а нагрузка на одного трудоспособного иждивенцами – детьми и пожилыми – сокращалась и была необычайно низкой. Так что в каком-то смысле мы были в выигрыше, получали так называемый «демографический дивиденд». Но сейчас этот этап заканчивается, начинается сокращение численности трудоспособного населения (у нас принято относить к нему женщин в возрасте от 16 до 55 и мужчин от 16 до 60 лет). Оно будет очень быстрым – 600-800 тыс. человек в год в ближайшее время и свыше 1 миллиона в год через несколько лет ( рис. 18 ).

Рисунок 18. Сокращение трудоспособного населения по прогнозу Росстата 2007 г., тыс.
Источники: Демографический ежегодник России 2007. Статистический сборник. М ., Росстат , 2007, с . 53 1 .

Это огромное сокращение, и оно будет продолжаться очень долго. К 2015 году оно достигнет пика, потом будет становиться все меньше и меньше, но не прекратится еще и в 2025 г. – к этому времени общая убыль потенциальных работников превысит 15 млн. человек.

У нас и без того существует достаточно острый дефицит рабочей силы, особенно там, где экономика развивается, а теперь он резко усугубится, и естественным образом повысится спрос на мигрантов. В этих условиях ограничивать миграцию будет очень трудно, объективно жизнь будет подталкивать к тому, чтобы их принимать и заполнять дыры, которые связаны с изменением демографической ситуации. Надо, чтобы такой поворот событий не стал для страны неожиданностью, не застал ее врасплох, нужна какая-то постепенность приспособления к новому для нас феномену массовой иммиграции.

Уже упоминавшаяся официальная ориентация на достижение численности населения России в 142 млн. человек в 2015 г. и 145 млн. человек в 2025 г. таит в себе опасную недосказанность. Она вносит успокоение там, где лучше бы не терять бдительности. Достичь поставленных целей можно, но только при больших объемах иммиграции. Прогнозы, которые делаются даже с учетом самых оптимистических предположений в отношении рождаемости и смертности, это ясно показывают. Чтоб стабилизировать численность населения, надо полностью компенсировать его естественную убыль: для этого, скажем, в 2011-2015 гг. надо будет принимать более 1 млн. иммигрантов в год. Готова ли Россия к этому экономически, психологически, институционально? Едва ли.

Есть более умеренные прогнозы, тоже учитывающие возможности снижения смертности и повышения рождаемости, но все же не гарантирующие полной компенсации естественной убыли населения, а значит и его продолжающегося сокращения. Они исходят, в частности, из того, что дефицит рабочей силы будет примерно наполовину покрываться за счет временной миграции, гастарбайтеров, которые не являются иммигрантами в строгом смысле слова. Но даже частичная компенсация естественной убыли, которая, пройдя период сокращения, снова начнет нарастать, предполагает достаточно большие объемы стационарной иммиграции.

На рис. 19 приведены оценки будущих объемов миграции по двум вариантам прогноза: «нормативному», т.е. ориентированному на достижение целей, обозначенных в официальной Концепции демографической политики (с сохранением этих ориентаций и после 2025 г., когда заканчивается срок действия Концепции), и более щадящему «аналитическому», который предусматривает замедление сокращения населения России, но не полное его прекращение.

Рисунок 19. Среднегодовой миграционный прирост населения России до 2050 г. по аналитическому и нормативному прогнозам ИДЕМ ГУ-ВШЭ, медианные значения, тыс. человек

Но даже и такой щадящий прогноз указывает на необходимость притока иммигрантов, пусть и меньшего, чем при «нормативном» прогнозе, но тоже очень значительного. А это неизбежно поведет к изменению состава населения России, в котором будет нарастать доля мигрантов и их потомков – к середине века они могут превысить четверть, а то и треть всего населения страны. Если же продвинуться еще на 50 лет и посмотреть, что будет в 2100 г., то нынешнее население России и его потомки превращаются в меньшинство, т.е. по сути это будет другое, новое население страны.

Подобные перспективы тревожат не только российских прогнозистов и политиков, сходные графики строят во многих странах. В США, например, подсчитано, что в середине века белых неиспаноязычных американцев останется меньше половины. Как к этому относиться – очень непростой вопрос, и вряд ли на него можно ответить в рамках сегодняшних чисто демографических исследований. Это вопрос политики и политиков, общества, его взглядов на миграцию, на ее роль в будущем. Но, по крайней мере, предупредить об этом те, кто занимаются прогнозированием, должны..

Глобальные детерминатны низкой рождаемости

"ГЛОБАЛЬНЫЕ ДЕТЕРМИНАНТЫ НИЗКОЙ РОЖДАЕМОСТИ"
А.Г. Вишневский - российский демограф, доктор экономических наук (1983), действительный член Российской Академии естественных наук (РАЕН)
Руководитель Центра демографии и экологии человека РАН. Сотрудник Института народнохозяйственного прогнозирования РАН (ИНП РАН)


Снижение рождаемости приобрело глобальные масштабы. Одним из наиболее заметных явлений демографической истории последних десятилетий стало небывалое снижение рождаемости. Сначала оно охватило промышленно развитые страны, где беспокойство вызвало падение рождаемости ниже уровня простого замещения поколений (ему соответствует коэффициент суммарной рождаемости 2,1-2,2). Но к началу XXI в. в научный оборот вошло выражение «очень низкая рождаемость» (коэффициент суммарной рождаемости ниже 1,5), характеризующее ситуацию в большинстве европейских стран, а также в Японии. При этом снижение рождаемости распространилось и на развивающиеся страны, и, по оценкам, в начале столетия уже более половины населения планеты имело рождаемость ниже уровня замещения поколений (рис. 1).

Рис. 1. Распределение мирового населения по уровню рождаемости

Примечание: для каждого уровня рождаемости кривая показывает долю мирового населения, живущего в странах, где рождаемость ниже этого уровня. К примеру, ривая для 1950-1955 годов показывает, что в этот момент 25% мирового населения жили в странах с рождаемостью ниже 3,4 ребенка в среднем на одну женщину, а 75% были жителями стран с рождаемостью выше этого уровня. Вертикальная линия соответствует показателю 2,1 ребенка в среднем на одну женщину, т.е. уровню рождаемости, в точности обеспечивающему простое замещение поколений. Источник: (Уилсон, Пизон 2005).

Объясняет ли теория демографического перехода низкую и очень низкую рождаемость? Основное теоретическое объяснение снижения рождаемости во всех развитых странах дается в рамках теории демографического перехода. Она описывает исторические изменения в демографических процессах, наблюдавшиеся с конца XVIII в. в некоторых странах Европы и постепенно распространившиеся на весь мир. Эти изменения начались с небывалого снижения смертности, нарушившего тысячелетнее равновесие высокой смертности и высокой рождаемости и, согласно теории, сделали необходимым переход к новому равновесию низкой смертности и низкой рождаемости. Таким образом, теория претендует на то, что она не только объясняет снижение рождаемости, но и позволяет ожидать его прекращения после того, как новое равновесие будет достигнуто, т.е. обладает предсказательной силой. Однако упомянутые выше тенденции последних десятилетий показали, что рождаемость в развитых странах обнаруживает долговременную тенденцию опускаться намного ниже уровня простого замещения поколений, что может рассматриваться как серьезное нарушение демографического равновесия. В этом часто усматривают проявление если не полной несостоятельности теории демографического перехода, то, во всяком случае, ее недостаточности для объяснения «постпереходных» процессов, поскольку снижение рождаемости до очень низкого уровня наблюдается в странах, в которых переход в основном завершен. Характерный пример такого взгляда – недавнее заявление известного французского демографа, в тот момент президента Международного союза по научному изучению населения, Жака Валлена: «Оба основных постулата, на которых основывалась идея о переходе от старого демографического равновесия к равновесию новому, – совпадение средней продолжительности жизни с ее максимальным и непреодолимым пределом, а также стабилизация рождаемости на уровне двух детей в расчете на одну женщину, – оказались опровергнуты фактами» (Вален 2005). Действительно ли факты пришли в полное противоречие с теорией? В частности, следует ли признать невозможность объяснить очень низкую рождаемость в рамках теории демографического перехода и выработать иную концептуальную объяснительную схему? Или объяснительные и предсказательные возможности теории демографического перехода еще не исчерпаны, и природа очень низкой рождаемости может быть понята в рамках этой теории, которая должна быть развита и углублена?

«Факторные» и системные объяснения низкой рождаемости. Теория демографического перехода, по своему смыслу, – системная, то есть такая, которая объясняет демографические изменения не действием отдельных факторов, а общей системной трансформацией общества, включающей экономические, социальные, политические и многие другие перемены, затрагивающие образ жизни,
социальные институты , шкалу ценностей, механизмы мотивации поведения и т.п. В этом смысле она противостоит «факторному» объяснению демографических изменений, в том числе и снижения рождаемости, которого все еще придерживаются многие демографы, не говоря уже о политиках или общественном мнении. Рассматривая современную низкую, а тем более, очень низкую рождаемость как крайне нежелательное явление, они объясняют ее действием разных конкретных факторов. Среди них: низкий уровень жизни; высокий уровень потребления и развитие конкурирующих потребностей; высокая стоимость детей; отсутствие у родителей экономической заинтересованности в детях; безработица; чрезмерная трудовая занятость женщин; неуверенность в завтрашнем дне; стремление не только мужчин, но и женщин к самореализации и т. д. В научном, а тем более в массовом сознании сохраняется, хотя и слабеющее в последнее время, убеждение, что, воздействуя на такие факторы, можно повернуть тенденции рождаемости вспять. Во многих странах большие надежды возлагаются на специальные меры демографической политики, с помощью которых можно устранить препятствия или создать стимулы более высокой рождаемости. Здесь-то и обнаруживаются неудобства теории перехода, которая в явном или неявном виде требует рассматривать прокреативное поведение современных европейцев, американцев, русских или японцев как элемент поведения сложной системы и приводит к совершенно иной объяснительной схеме. Как вся социальная система, так и ее основные подсистемы, к числу которых относится и демографическая, будучи весьма сложными и обладая развитой и дифференцированной внутренней средой, обнаруживают характерную для всех сложных систем способность к гомеостазу. Гомеостаз, то есть сохранение существенных переменных в некоторых заданных пределах, даже если во внешней среде происходят довольно значительные возмущения, представляет собой внутреннюю «цель» системы, которую система сама же и находит в процессе своего функционирования. В соответствии с этой системной целью на надындивидуальном, социетальном уровне складываются объективные требования к массовому поведению людей, в том числе и прокреативному, которые отражаются в общих ценностных предпочтениях. Гипотеза гомеостатического саморегулирования вовсе не отрицает существования внешних факторов, воздействующих на демографическое поведение. Весь вопрос в том, как много таких факторов и как они взаимодействуют между собой. Отказ от «факторной логики» как раз и связан с признанием того, что таких факторов очень много, так что вклад одного или двух из них, как бы важны они ни были, ничтожен. При этом все факторы не просто существуют параллельно, а теснейшим образом взаимосвязаны, изменение одного сразу же меняет и все остальные, и образуется новый, непредсказуемый, как в калейдоскопе, узор. Поведение же людей, в том числе и демографическое, откликается на интегральный результат взаимодействия огромного множества «факторов». Критика теории демографического перехода с позиций сторонников «факторного» подхода – обычное дело, однако такая критика не дает пищи для серьезной полемики, ибо объясняется чаще всего просто неосведомленностью критиков, их непониманием сути дела. При наличии некоторого багажа знаний и хоть сколько-нибудь картезианского взгляда на мир противопоставление системного взгляда, свойственного теории перехода, поверхностному «факторному» видению реальности обычно воспринимается без большого труда. Существующая в научной среде неудовлетворенность этой теорией, ее действительная или воображаемая неспособность объяснить целые классы наблюдаемых явлений, все же не ведут к отказу от нее, а, скорее, ставят вопрос об ее углублении. Положение может измениться, если появится конкурирующая теория, но пока этого не произошло. Что же касается возражений демографов-«практиков», пекущихся об «общественной пользе», для которых теория перехода неудобна, так сказать, функционально, то их возражения сродни известным лысенковским аргументам: «нас, биологов, … не интересуют математические выкладки, подтверждающие практически бесполезные статистические формулы менделистов… Мы, биологи, не желаем подчиняться слепой случайности (хотя бы математически и допустимой)» (Лысенко 1940 834-835). Споры по поводу подобных утверждений возможны, но за пределами науки.
Правда, в стане бескомпромиссных критиков низкой рождаемости встречаются попытки и более обобщенного и, в определенном смысле, более глубокого взгляда на низкую рождаемость как на проявление общего тупикового развития современной цивилизации. Сторонники такого взгляда признают невозможность изменить тенденции рождаемости, воздействуя на отдельные ее факторы, пока сохраняется нынешнее направление цивилизационного развития. Они призывают изменить само это направление, перестроить всю систему ценностей, причем в качестве образцов, к которым следует стремиться, предлагаются традиционные ценности, формы и нормы демографического поведения, характерные для «допереходного» прошлого. Все подобные предложения опираются на более целостный, а потому интеллектуально и более привлекательный взгляд на мир, нежели потуги поверхностных искатели легко устранимых конкретных зловредных факторов, а то и злонамеренных виновников падения рождаемости. В такой системе взглядов нет ничего специфически демографического, она существует не сама по себе, а вписывается в определенное мировоззрение, составляет часть некоего универсального «проекта будущего». Все разновидности этого проекта обладают обычно хорошо известными чертами консервативной утопии: идеализацией прошлого, преувеличенной критикой настоящего, убеждением, что нынешний путь развития выбран по чьей-то ошибке или чьему-то злому умыслу, верой в возможность возвратить «прошлое, которое мы потеряли». В каком-то смысле можно признать такой «проект» тоже системным, и это помогает понять интуитивное неприятие его сторонниками теории демографического перехода, их постоянное стремление объявить ее «несостоятельной», «устаревшей» и т.п. Здесь дело не конкретно в демографии, а в общем, а стало быть, и научном мировоззрении. Но именно поэтому в теоретико-методологическом плане гораздо интереснее, важнее, да и сложнее ответить на критику теории демографического перехода, исходящую от сторонников консервативной системной парадигмы, отделяя ее, конечно, от демагогического мусора, которым эта критика обычно бывает окружена (1) .

Признает ли демография «стрелу времени»? Впрочем, можно ли обоснованно говорить о «системности» консервативной парадигмы? Достаточно ли для этого отмеченного выше отказа от «факторного» объяснения наблюдаемых перемен (в том числе и в демографии, но это – лишь частный случай) в пользу признания более общей, комплексной их обусловленности («цивилизационной» и т.п.)? Мне представляется, что этого все же недостаточно, и что действительно системный взгляд появляется только тогда, когда в центре внимания оказываются процессы системной самоорганизации и их механизмы . Соответственно системный взгляд на демографические процессы предполагает рассмотрение механизмов самоорганизации демографической системы. Важнейший из них – механизм целеполагания. Более четверти века назад я высказал утверждение, что целеполагание демографического развития обеспечивается механизмом социокультурного отбора, объектом которого выступают «широко понимаемые способы деятельности людей… ее социально задаваемые программы» (Вишневский 1986: 239)(2). К сожалению, этот тезис не вызвал никакого отклика в среде моих коллег-демографов, хотя сама идея с очевидностью витала в воздухе. Я ссылался на работы советского культуролога Э. Маркаряна (Маркарян 1983 ), к тому времени уже были опубликованы работы Ричарда Докинза ( Dawkins 1976; Dawkins 1982) , введшего в оборот понятие «мем» (но тогда я о них не знал). За прошедшее с тех пор время получило развитие целое научное направление – меметика, и можно только пожалеть о том, что пока эти новации не дошли до демографов. Здесь не место распространяться о возможностях меметики применительно к демографии, но важно подчеркнуть, что развитие этого направления связано с признанием эволюционной природы единиц культурной информации и их подчиненности законам дарвиновского отбора, на что обращал внимание и я. А это позволяет, более того, делает неизбежным введение в рассуждение о демографическом развитии эддингтоновской «стрелы времени» и представления о необратимости развития. Ибо отбор – это всегда движение в одном направлении: от менее эффективных к более эффективным адаптивным формам.

Какое отношение имеют все эти рассуждения к вопросу о низкой рождаемости? Очень большое. На уровне «обыденного здравого смысла», которым и руководствуются почти все, говорящие и пишущие о демографии, низкая рождаемость в развитых странах – это зло, беда, если не полная катастрофа. «Вымирание населения» – едва ли не важнейшее доказательство того, что человеческая цивилизация зашла «не туда» и что нужно срочно менять вектор развития. Порожденные Веком просвещения надежды на прогресс оказались ложными, с ними надо расстаться, а заодно и с «прогрессистской» теорией демографического перехода, которая объясняет снижение рождаемости вместо того, чтобы его осуждать. Однако стоит только воспринять идею системной самоорганизации, которую, как я полагаю, необходимо глубже интегрировать в теорию перехода, как такое рассуждение становится попросту невозможным. Если, начиная с какого-то момента, низкая рождаемость получает столь значительное распространение, проявляет поистине универсальную экспансию, то это лишь означает, что она обладает какими-то эволюционными преимуществами, которые и прокладывают ей путь. Если же это кажется противоречащим здравому смыслу, то тем хуже для здравого смысла.Впрочем, ниже мы еще попытаемся проверить на прочность аргументацию «демографических алармистов», исходя именно из критерия здравого смысла. Но сейчас задержимся на некоторое время на механизме формирования цели демографической системы в период перехода.

Кому известна цель? Хотя демографический переход в глобальных масштабах занимает достаточно долгий отрезок времени – не менее двух-трех столетий, – на фоне всей человеческой истории это короткий период, на протяжении которого человечество ищет пути восстановления резко нарушенного демографического равновесия. По существу, это – точка бифуркации, в которой будущее состояние системы никому не известно. Делая наш индивидуальный выбор, в том числе и в отношении числа детей, которым мы даем жизнь, мы улавливаем и перерабатываем огромное количество информации, но эта информация касается нас и нашего положения в системе, а отнюдь не конечного состояния системы. Оно просто еще не найдено, и не может быть никому известно. Будущее формируется методом проб и ошибок, самим движением, во многом случайным, хаотическим, хотя и подчиненным принципам отбора. Оно – результат, а не заранее заданная цель. Смысл бифуркационного перехода – в приспособительных изменениях, рано или поздно они заканчиваются, устанавливается новое относительное равновесие и система приобретает новую устойчивость. Но пока переход идет, случайное рыскание элементов системы – нормальное состояние. Ранее я пытался пояснить эту мысль ссылкой на теорию движущего и стабилизирующего отбора И.И. Шмальгаузена ( Шмальгаузен 1968 ). То же можно выразить и в других терминах, например, в терминах теории изменений И. Пригожина, как это сделал, например, О. Тоффлер. «Когда на систему, находящуюся в сильно неравновесном состоянии, действуют, угрожая ее структуре, флуктуации, наступает критический момент — система достигает точки бифуркации… В точке бифуркации принципиально невозможно предсказать, в какое состояние перейдет система. Случайность подталкивает то, что остается от системы, на новый путь развития, а после того как путь (один из многих возможных) выбран, вновь вступает в силу детерминизм — и так до следующей точки бифуркации» (Тоффлер, 1986: 28-29).
Подобный взгляд на демографические изменения может показаться абсурдным многим демографам, не говоря уже о политиках или широком общественном мнении, которые убеждены, что они-то уж точно знают, каким должно быть конечное состояние системы и насколько реальное развитие событий не соответствует их картине будущего (обычно списанной с прошлого). В частности, они уверены, что современная очень низкая рождаемость несет угрозу вымирания и уже потому опровергает идею гомеостатического саморегулирования, ориентированного на сохранение целостности системы. Им кажется очевидным, что низкая рождаемость вызвана какими-то сбоями в механизмах самоорганизации, о которых и сигнализирует проницательный демограф, требуя их немедленного ремонта с помощью государственного вмешательства. Здесь мы сталкиваемся с широко распространенным (конечно, не только в демографии) якобы научным мировоззрением, отводящим науке роль инструмента, с помощью которого можно «перехитрить» объективные законы природы и общества и добиться желаемых «практических результатов» – «мы не можем ждать милостей от природы» и т.п. Это опускает науку ниже религии, на плечах которой она поднялась. Странно было бы, если бы религиозный мыслитель, считающий, что он через знание или откровение постиг Божественный замысел, попытался ему воспротивиться. Успехи же науки породили немало иллюзий в отношении возможностей человека, включая и банальную иллюзию того, что мир может развиваться по его, человека, собственному замыслу. Но величие науки заключается не в том, что она отрицает «телеологию», а в том, что она пр о никает в «черный ящик» природы и постепенно понимает, откуда берется «цель». Это понимание можно использовать в практической деятельности, как можно использовать всякое знание. Но не думаю, чтобы кто-либо оказался способен изменить сам механизм формирования цели, который так же недоступен воздействию человека, как механизм возникновение галактик. В этом смысле можно спокойно сказать, ничуть не отрекаясь от научного видения мира: все в руце Божией.

Самоорганизация или государственное вмешательство? Базовая посылка теории демографического перехода заключается в том, что небывалое снижение смертности нарушает тысячелетнее демографическое равновесие и потому делает ненужной и опасной прежнюю высокую рождаемость. А это, в свою очередь, ставит под вопрос смысл множества социальных институтов и установлений, ориентированных как раз на то, чтобы не давать рождаемости снижаться. Тем самым запускается механизм поиска новых форм и норм отношений между полами, между родителями и детьми, под сомнением оказываются традиционные брак и семья, общественные и семейные роли мужчины и женщины, в конечном счете, в движении приходит все огромное здание организации частной жизни человека, а значит и всего общества. Среди прочего должны быть найдены и наиболее адаптивные формы и нормы прокреативного поведения, от которого, в конечном счете, зависит рождаемость. Вопрос о том, обладает ли низкая рождаемость, оправданная низкой смертностью , эволюционными преимуществами, может даже не обсуждаться. Тот же, что и прежде, демографический результат достигается намного меньшей ценой, высвобождаются огромное количество сил, энергии, ресурсов, и небывало расширяется свобода индивидуального и общественного выбора. Но новые поведенческие стандарты должны быть, конечно, увязаны с новым уровнем смертности, а также и с огромным количеством других социальных нововведений, с превращением аграрных обществ в индустриальные, а затем и постиндустриальные, с повсеместной урбанизацией, с распространением всеобщего образования, секуляризацией и многим-многим другим, чего и не перечислишь. Эта увязка и ищется в процессе отбора, через десятки и сотни миллионов проб и ошибок, в разных странах, на протяжении десятков, а то и сотен лет. И хотя в каждой стране, в каждую эпоху, на каждом углу стоят представители добровольной полиции нравов, в том числе и демографы в штатском, которые делают вид, что они разруливают ситуацию, социокультурный отбор – это никем не управляемый, спонтанный, случайный процесс, который формирует будущее совершенно независимо от намерений любых доброжелателей. Даже довольно серьезные попытки заблокировать процесс отбора, опираясь на идеологическую и правовую мощь государства, как правило, кончаются лишь тем, что на свет появляются два-три экспериментальных социальных уродца, но на такие эксперименты история обычно отводит очень мало времени, и поиски продолжаются. Однако подобные уроки не идут впрок, снова и снова возобновляются попытки объявить «правильными» лишь некоторые, обычно проверенные временем традиционные формы прокреативного поведения и подвергнуть остракизму все остальные, «неправильные». Прошлый опыт перечеркивается, и с удивительным постоянством, и почти дословно воспроизводятся рассуждения и аргументы, многократно отвергнутые историей.
В чем – кроме демографической неграмотности, разумеется, – причина живучести почти слепой веры в необходимость, а, главное, возможность «управлять рождаемостью», причем веры, характерной не только для «человека с улицы» (3), но и для тех, кто усиленно подчеркивает свою принадлежность к научному сообществу? В ее основе всегда лежит одна и та же средневековая мировоззренческая посылка: преклонение перед заранее запланированным, жестко детерминированным, законченным совершенством мира, недоверие к «стихийности», к случайным процессам, стремление исключить их из жизни общества, а то и природы. Мне уже приходилось писать о том, что эта посылка была характерна для марксизма, в котором, «когда… речь заходит о будущем, на первый план… выдвигается его хилиастическая составляющая, и марксистский "проект" пронизывает дух средневековых утопий» (Вишневский 1998: ). В советское время положения марксизма, бывшего в СССР чем-то вроде официальной религии, использовались весьма выборочно, и нет ничего удивительного в том, что на первый план выдвигалась как раз эта его наиболее слабая, но зато понятная народу утопическая «составная часть». Сейчас марксизм в России утратил свой официальный авторитет, но армия жаждущих прислониться к какой-нибудь новой утопии, кажется, не уменьшилась. Мы по-прежнему «не можем ждать милостей от природы», хотя теперь, на словах, конечно, и признаем порой таящуюся в ней божественную мудрость.

Где проходят границы системы? Козырная карта критиков низкой рождаемости, а заодно и теории гомеостатического саморегулирования демографической системы – это падение рождаемости ниже уровня, оправданного снижением смертности . В самом деле, о каком саморегулировании, о каком новом равновесии может идти речь, если ни одно поколение россиян,
родившихся после 1910 г.,
не воспроизводит себя
(Демографическая модернизация 2006: 480-481)? А ведь нечто подобное происходит и в большинстве европейских стран. Если саморегулирование существует, оно должно обеспечивать, как минимум, выживание системы, не говоря уже о более высоких целях – развитии, повышении эффективности функционирования и т.п. А здесь не обеспечивается даже количественное постоянство, простое замещение поколений. Запущен механизм вымирания популяций, и не видно никаких признаков самонастройки системы, которая вела бы к выходу из этого кризиса. Вопрос, однако, заключается в том, что понимается под системой, где проводить ее границы, в том числе и географические. Существуют ли они для нее?
Долгое время демографы считали (и автор настоящей статьи тоже разделял это странное заблуждение), что постулаты теории демографического перехода, в частности, постулат перехода к новому равновесию, должны реализовываться в каждой отдельной стране, в крайнем случае, в группе однородных стран, например, европейских или всех «развитых». Абсурдность этой гипотезы становится особенно очевидной, когда в теорию вводятся элементы системной интерпретации. Ведь население одной страны или группы стран никогда не могло, а тем более не может сейчас, в эпоху глобализации, рассматриваться как замкнутая система, имеющая свои собственные демографические цели. Политические границы не обеспечивают необходимой для этого изоляции. Только все население планеты, все человечество представляет собой закрытую систему, применительно к которой можно говорить о демографической самоорганизации.
Но если рассматривать все сегодняшнее человечество, то утверждать, что теория демографического перехода опровергнута фактами, по меньшей мере, преждевременно. В частности, как можно утверждать, что опровергнут постулат стабилизация рождаемости на уровне двух детей в расчете на одну женщину, если, несмотря на значительное снижение рождаемости, этот уровень, в мировых масштабах еще не достигнут?
Выше отмечалось, что более чем у половины населения планеты рождаемость опустилась ниже уровня замещения поколений. Но у миллиардов жителей Земли она еще весьма значительна.
По оценкам Отдела населения ООН, в 2000-2005 гг. среднемировой коэффициент суммарной рождаемости находился на уровне 2,7, а средний для менее развитых регионов (более 80% мирового населения) – на уровне 2,9 ( United Nations Population Division 2003 А ). Пока если что и может вызывать беспокойство, то недостаточно быстрое снижение рождаемости в развивающемся мире, но здесь нет никакого несоответствия теории: она предсказывает постепенный переход к равновесию низкой смертности и низкой рождаемости, но не содержит никаких утверждений относительно скорости или траектории такого перехода. Может ли эта траектория содержать участки, на которых рождаемость опускается ниже уровня замещения поколений? Противоречит ли это теории или даже «здравому смыслу»? Едва ли.

Всегда ли низкая рождаемость – зло? Хотя низкая рождаемость и вызывает серьезное беспокойство в странах, где живет примерно одна пятая часть мирового населения, это все же не главная демографическая забота XXI века. Главная проблема – это все еще продолжающийся глобальный демографический взрыв. Он означает, если верить прогнозам (а в основном они сбываются), примерно шестикратное увеличение численности населения планеты между 1900 и 2050 гг. с непредсказуемыми экономическими, политическими и экологическими последствиями. Демографический взрыв – ярчайшее проявление нарушения сохранявшегося тысячелетиями демографического равновесия, которое делает вопрос о восстановлении утраченного равновесия вопросом жизни и смерти системы. Только это может привести к завершению «взрыва». Но что считать его завершением? На этот вопрос можно дать разные ответы. Один из них – преодоление взрывных темпов роста населения. Во второй половине XIX в., до начала демографического взрыва, мировое население росло, в среднем, на 0,54% в год. Конечно, на фоне предыдущих эпох это был уже очень высокий рост, по сути, начало взрыва. Но будем считать, что тогда система еще не слишком удалилась от состояния равновесия. В ХХ в. темп роста резко увеличился, и во второй половине этого столетия достиг максимума – 1,77% в среднем за год. Можно ли считать возврат к «довзрывным» темпам второй половины XIX в. завершением демографического взрыва, а, значит, и восстановлением утраченного равновесия?
Подобное развитие событий рассматривается в одном из вариантов долгосрочного (до 2300 года) мирового демографического прогноза ООН. Этот вариант предполагает, что во второй половине нынешнего века среднегодовые темпы роста мирового населения вернутся к уровню второй половины XIX в. и после некоторых колебаний установятся на этом уровне (верхняя кривая на рис. 2). Будет ли это окончанием демографического взрыва и возвратом к прежнему равновесию?

Рис. 2. Среднегодовые темпы роста мирового населения согласно трем вариантам прогноза ООН, в %
Источник: United Nations Population Division. (2003 Б ) .

Безусловно, нет, потому что демографическое равновесие – это не просто некое устойчивое соотношение рождаемости и смертности, а такое соотношение, которое обеспечивает равновесие между демографической и всеми взаимодействующими с нею социальными и природными системами. Теоретически некоторые из этих систем тоже могут развиваться весьма высокими темпами, например, экономика в определенные периоды может расти очень быстро, так что может сохраняться «равновесие темпов» демографического и экономического роста. Но само по себе это еще ничего не означает. Даже если темпы роста производства и сопоставимы с темпами роста населения, нельзя говорить о сохранении равновесия, не учитывая самостоятельных целей экономической системы, которые также формируются в процессе ее саморазвития. Если производство переживает столь же взрывоподобный рост, что и население, ни из чего не следует, что все произведенное должно просто проедаться растущим населением. Гораздо более вероятно, что экономический рост порождает новые качественные задачи, создающие непреодолимую конкуренцию количественному росту населения. Но даже и теоретически нельзя предположить, что взрывной рост населения не нарушает какие-то веками и тысячелетиями складывавшиеся отношения человека со всеми системами, с которыми он взаимодействует, в частности, с природными системами, как локальными, так и глобальными. Развитие таких систем имеет совсем иные, иногда миллионолетние ритмы, и было бы безумием рассчитывать на то, что, скажем, современный климат Земли сохранит свою относительную устойчивость, «приспособившись» к быстро растущим антропогенным воздействиям, многократно усиленным стремительным ростом мирового населения. Поэтому главной результативной характеристикой глобального демографического равновесия остается абсолютная численность мирового населения, ее соответствие мало меняющейся «несущей способности» природы да и «пропускным способностям» довольно инертных социальных систем, обеспечивающих их непрерывную преемственность. Соответственно, нарушение такого равновесия – это резкий и вышедший из-под контроля рост мирового населения, а восстановление равновесия можно видеть в постепенном возврате к его «довзрывной» численности. Разумеется, это утверждение не следует понимать слишком буквально. В 1950 г. население мира составляло 2,5 млрд. человек, и никому не казалось, что это мало. Но это и не значит, что именно такая численность населения планеты – наилучшая, что 2,5 млрд. безусловно лучше, чем 2 или 3. Речь идет лишь о том, что демографический взрыв закончится не тогда, когда просто прекратится рост населения (и, как иногда предполагают, оно стабилизируется на новом уровне, что-то вроде «застывшего взрыва»), а тогда, когда поднятая им волна опадет и население значительно сократится (что и соответствует общеизвестной картине взрыва).
В этом смысле рассмотренный выше гипотетический возврат к темпам роста мирового населения второй половины XIX в. («высокий» вариант прогноза ООН) не только не означает прекращения демографического взрыва, но ведет к его увековечению, к росту населения планеты до 14 млрд. человек в 2100, до 21 млрд. в 2200 и до 36 млрд. в 2300 г. (рис. 3). Такой рост тождествен безусловной катастрофе, гибели человечества.

Рис. 3. Численность мирового населения согласно трем вариантам прогноза ООН, в млрд. человек
Источник : United Nations Population Division 2003 Б .

Картину затухающего взрыва обеспечивает только «низкий» вариант прогноза ООН, который предполагает переход – со второй половины нынешнего столетия – и надолго – к отрицательному приросту мирового населения. По этому варианту численность мирового населения к 2300 г. составит 2,3 млрд. человек, т.е. будет примерно такой, какой она была к концу второй мировой войны.
Есть всего два пути, двигаясь по которым можно прийти к такому результату. Один – это резкий подъем смертности. Надо сказать, что человечество – и вольно, и невольно – делает очень много, чтобы пойти по этому пути. Оно уже сейчас располагает разными видами оружия массового уничтожения, которых достаточно, чтобы опустошить целые континенты, а может быть и полностью уничтожить человеческую цивилизацию. Но даже если не говорить о военном варианте развитии событий – крайнем, хотя и вполне вероятном (притом, что возможно и случайное применение смертоносного оружия), и мирное их развитие может оказаться далеко не безопасным. Если действительно 25 лет назад человек заразился ВИЧ-инфекцией от шимпанзе, то это могло происходить и раньше. Но тогда это способно было привести лишь к вымиранию одного или нескольких небольших африканских племен, не имевших контактов с внешним миром, и пройти незамеченным. Сегодня резко возросшая плотность населения, помноженная на его не известную ранее мобильность и огромное развитие всемирных транспортных коммуникаций, постоянно грозит превратить любую локальную эпидемию в пандемию с непредсказуемыми результатами. Опасные масштабы приобретает техногенное воздействие человека на природу, которое тоже может стать источником массовых угроз для жизни миллионов людей. Одним словом, исключать подъем смертности как один из механизмов саморегулирования чрезмерно разросшейся человеческой популяции, к сожалению, нельзя. Однако, конечно, прогнозы ООН, предполагающие прекращение демографического взрыва и сокращение населения, имеют в виду не этот смертоносный механизм. Они ориентированы на альтернативный путь – снижение рождаемости. Пока именно этот путь и реализуется, о чем говорилось в начале статьи, но продвинуться по нему надо значительно дальше. Среднемировой коэффициент суммарной рождаемости в 2000-2005 гг. оценивается в 2,7 рождения на женщину, а траектория изменений, намеченная низким вариантом прогноза ООН, предполагает, что в 2045-2050 гг. он снизится до 1,54, и хотя затем снова несколько повысится, до 2300 г. не поднимется выше 1,85.
Этот вариант долгосрочного прогноза (как, впрочем, и остальные) не следует воспринимать как прямое предсказание. Но его ценность от этого не уменьшается. Ибо он содержит совершенно неоспоримое, доказанное утверждение: прекращение демографического взрыва и возврат к «довзрывной» численности мирового населения не катастрофическим путем возможен только в том случае, если на протяжении двух-трех столетий среднемировые показатели рождаемости в мире будут значительно ниже уровня простого воспроизводства населения. А это значит, в свою очередь, что, с точки зрения интересов всего человечества, очень низкая рождаемости в современных условиях не только не служит признаком сбоев в механизмах демографических самоорганизации, но свидетельствует о высокой эффективности этих механизмов. Ибо снижение рождаемости в глобальных масштабах ниже уровня простого воспроизводства на достаточно длительный период есть благо. Лишь оно способно привести к сокращению мирового населения до размеров, более соответствующих предельным возможностям жизнеобеспечения, которыми располагает Земля, равно как и внутренним потенциям реальных человеческих сообществ. При таком взгляде низкая «западная» рождаемость – вовсе не свидетельство упадка и кризиса современной «западной» цивилизации, как кажется многим, а напротив, доказательство ее огромных адаптивных возможностей. Проложив путь небывалому снижению смертности во всемирных масштабах, развитые страны прокладывают путь и низкой рождаемости, без которой одно из величайших достижений человека – низкая смертность – превращается в серьезную угрозу для человечества.

Демографические проблемы ближайших столетий. Если судить об отношении к различным изменениям, которые принес ХХ век, по реакции общественного мнения, заявлениям политиков, вниманию средств массовой информации и т.п., то можно сказать, что увеличение населения Земного шара на протяжении жизни одного поколения на 4 миллиарда человек прошло почти незамеченным. Между тем, с точки зрения человеческой истории, этот небывалый рост – безусловно, главное событие минувшего столетия, которое не может не повлечь за собой – уже в столетии нынешнем – огромных перемен во всем мировом экономическом и политическом порядке. Здесь не место для всестороннего обсуждения этих перемен, да это и не дело демографа. Но сказать несколько слов о демографической составляющей будущей мировой динамики необходимо. Ибо даже при условии относительно спокойного, не катастрофического, эволюционного глобального развития мировая демографическая обстановка долгое время будет постоянным источником острейших проблем, все новых и новых вызовов, требующих безотлагательных ответов.
В ближайшие десятилетия среди наиболее насущных будут вопросы преодоления высокой рождаемости в развивающемся мире. Но здесь принципиальный сдвиг, по-видимому, уже произошел, и хотя немалые трудности и препятствия еще остаются, механизм модернизационной перестройки прокреативного поведения более или менее понятен, доказал свою эффективность во многих странах, так что снижение рождаемости, необходимое для прекращения демографического взрыва – это лишь вопрос времени. Надежды на то, что глобальный переход к низкой рождаемости завершится уже во второй половине XXI в., имеют под собой достаточные основания. Больше остроты и неопределенности в вопросах сохранения и развития исторических достижений в борьбе со смертью. И в этой области имеются принципиальные успехи, сейчас смертность снижается даже в самых бедных и отсталых странах. Правда, до создания той мощной экономической и санитарной брони, которой защищает свое здоровье и свою жизнь население развитых стран, им пока еще далеко. Но если бы дело было только в этом, на будущее смертности можно было бы смотреть с тем же, пусть сдержанным, оптимизмом, что и на будущее рождаемости, также считая завершение перехода к низкой смертности вопросом времени.
Однако дело осложняется необходимостью учитывать новые угрозы, о которых уже говорилось выше. Их постоянное возникновение и нарастание –неизбежное следствие неравновесного состояния системы и ее «самонастройки», подталкивающей к наиболее простым путям восстановления равновесия, каковые и означают резкое повышение смертности. В какой-то момент может оказаться, что и той брони, которой сегодня защищает себя благополучная часть человечества, недостаточно. Чтобы парировать новые угрозы и удержать систему на более спокойной эволюционной траектории, – избежать самоубийственных войн, предотвратить смертоносные пандемии, не допустить климатических катастроф и т.п., – понадобятся усилия, не имеющие прецедентов в истории. Способно ли человечество справиться с этой задачей? И, наконец, третья грандиозная проблема: миграция. Следствием демографического взрыва, охватившего, в основном, развивающиеся страны, стал небывалый геодемографический дисбаланс. В одних регионах планеты (это, в основном, ее север, развитые страны) живет 1/6 нынешнего мирового населения, в других (развивающийся Юг) – 5/6. А так как демографический взрыв еще не окончен, то и дисбаланс продолжает нарастать. К середине века на «Севере» (около 40% мировой суши) будет проживать всего примерно 14% мирового населения – 1 из 7 жителей Земли. Сама это огромная неравномерность, помноженная на экономическое неравенство «Севера» и «Юга», ставит в мировую повестку дня вопрос о территориальном перераспределении населения. А главный механизм такого перераспределения – миграция. Миграции – не новость в мировой истории, именно благодаря им сложилось современное расселение людей по планете. И не надо думать, что это происходило только в очень отдаленные от нас времена, – последний раз картина мирового расселения претерпела громадные изменения в результате миграции (европейского населения за океан) совсем недавно.
Сейчас человечество явно находится на пороге нового «раунда» крупномасштабных мировых миграций. По сути, они уже начались, и остановить их невозможно, ибо это тоже – элемент системной самоорганизации, приближающей систему к более равновесному состоянию. Ведь глобальный геодемографический дисбаланс – это одно из проявлений общего нарушения мирового демографического равновесия
в процессе демографического перехода. Интересно отметить, что попытки осмыслить этот очередной исторический этап привели к идее «третьего демографического перехода» ( Coleman , 2004), которая существенно обогащает теорию демографического перехода за счет включения в ее проблемное поле миграции как третьего ключевого процесса, переживающего, наряду с рождаемостью и смертностью, огромные изменения и закономерно приобретающего роль фактора глобального перераспределения населения в условиях новой мировой демографической реальности.

В этом контексте весьма наивными представляются постоянно вспыхивающие во многих развитых странах дебаты об отношении к иммиграции. Почти всегда политики, общественные деятели, журналисты, причем и сторонники, и противники иммиграции, рассуждают о ней так, как будто это только их дело, проблема их страны. Но ведь, по существу, это не так. Конечно, миграция затрагивает каждую страну, которая с нею сталкивается, порождает массу сложностей и т.д. Но корни проблемы находятся на более высоком уровне, на уровне всего человечества, это прежде всего его проблема. Соответственно и механизмы самонастройки, ведущие к ее решению, учитывают, в первую очередь, интересы всей системы (человечества), а не интересы ее частей (отдельных стран), с которыми они могут вступать в противоречие. Это может кому-то не нравиться, но системные требования объективны, их нельзя изменить. Сейчас это осознается крайне слабо, что, конечно, затрудняет выработку разумной политической стратегии в отношении миграции. Представим себе предвыборную кампанию в небольшом городке, жители которого особенно недовольны тем, что вечерами им приходится ходить по неосвещенным улицам. Есть два кандидата в мэры, каждый из которых предлагает свое решение вопроса. Один из них обещает сделать так, чтобы солнце над их городом заходило на три часа позже, чем оно это делает сейчас, и тем самым вопрос об освещении улиц решится сам собой. Другой же говорит, что считает более разумным не трогать законы природы, а установить на улицах фонари. За кого проголосуют избиратели? Это зависит от того, чем набиты их головы. Но в любом случае, можно с уверенностью сказать, что сложится партия противников второго претендента, справедливо утверждающих, что даже если он и установит фонари, все-таки освещенность улиц будет меньшей, чем при свете солнца. Примерно так же обстоит сегодня дело и со взглядами на будущее международных миграций. Во всех странах есть люди и политические силы, которые настаивают на том, чтобы иммиграции не было вовсе или чтобы ее было намного меньше, вместо того, чтобы думать о том, как сделать неизбежную иммиграцию более полезной и одновременно менее болезненной. Впрочем, в не меньшей мере это относится и к низкой рождаемости. Можно с уверенностью сказать, что на мировом уровне проблемы и вызовы низкой рождаемости не будут в списке главных на протяжении не то что ближайших десятилетий, но, скорее всего, и ближайших столетий. Тем не менее, сейчас имеется большое число стран, в которых низкая рождаемость воспринимается как исключительно их проблема, как одна из главных угроз их будущему, как будто можно иметь будущее, не зависящее от будущего всего человечества. Тревога нарастает, как снежный ком, очевидные негативные последствия низкой рождаемости нередко преувеличиваются, а позитивные – отрицаются, нагнетается общественное возбуждение, а вера в то, что можно повысить рождаемость в одной отдельно взятой стране становится едва ли не главным признаком «патриотизма». Но можно ли ехать по левой стороне дороги с правосторонним движением?

Нельзя шутить с мировыми законами. Сейчас низкая, а может быть даже и очень низкая рождаемость – часть механизма, обеспечивающего постепенный возврат мировой демографической системы в состояние равновесия. Этот механизм не зависит от желания политиков и правительств, как не зависит от него движение планет. Система подает информационные сигналы о своем состоянии, они улавливаются на микроскопическом уровне и предопределяют приспособительное поведение теперь уже миллиардов людей, поиск ими наиболее адаптивных форм такого поведения. В этом смысле нет никакого отличия демографической системы от физической, которая «ведет себя как единое целое и как если бы она была вместилищем дальнодействующих сил…Система структурируется так, как если бы каждая молекула была «информирована» о состоянии системы в целом» (Пригожин, Стенгерс 1986: 229).
Только сумасшедший может утверждать, что он наверняка знает, какими будут эти формы, – выше уже говорилось о невозможности предсказывать конечное состояние системы, находясь в точке бифуркации. Но если какие-то прогнозные соображения, основанные на понимании общей логики функционирования сложных систем, все же возможны, то они сводятся к тому, что мы живем и долго еще будем жить не в том мире, где следует рассчитывать на повышение рождаемости до уровня замещения поколений, а тем более выше него.
Надо научиться жить с низкой рождаемостью, и это гораздо более важная и реалистическая задача – и для общества, и для его полномочных представителей, нежели тупые попытки заставить лететь вспять стрелу времени.

Вместо заключения. Мне всегда казалось, что изложенные соображения можно как-то формализовать, эволюцию демографической системы, ее прохождение через точку бифуркации, механизмы формирования демографических предпочтений и соответствующих им способов поведения на микроуровне и т.п. – смоделировать. Это позволило бы более строго сформулировать основные постулаты теории демографического перехода, которые сейчас, что греха таить, имеют весьма расплывчатый, характер, сделало бы описание перехода более четким и непротиворечивым, думаю, существенно обогатило бы аппарат теории и придало бы строгость и стройность ее выводам. По сути, только тогда она и превратилась бы в современную системную теорию, что одновременно и укрепило бы ее научный статус, и сделало бы возможной ее серьезную научную критику, буде потребность в таковой в самом деле появится. (Сейчас я такой потребности не вижу, потому что не вижу кризиса теории. Но я, конечно, не исключаю возможности появления такого кризиса как нормального этапа развития научного знания).
Кроме того, и это немаловажно, описание демографических процессов на том же языке, на котором описываются многие физические или биологические процессы, позволило бы лучше понять универсальный характер законов системной динамики и хоть в какой-то мере ограничило бы разгул волюнтаризма, который если и не полностью господствует, то уж, во всяком случае, преобладает в современном демографическом мышлении.
К сожалению, сам я не пошел в этом направлении дальше благих пожеланий – по разным причинам, не последнее место среди которых занимает моя слабая математическая подготовка (плюс занятость массой других дел, не оставлявшая времени на то, чтобы ее углубить). Попытки привлечь к реализации моих замыслов математиков, как правило, кончались неудачно. Одно время я тесно сотрудничал с прекрасным математиком Виктором Федоровичем Шукайло, который сам проявлял огромный интерес к демографии, но его жизнь очень рано оборвалась. Некоторые результаты дало научное взаимодействие с С.П. Капицей. И все же мой главный замысел – использовать для развития теории демографического перехода аппарата современной системной математики – не встречал большого энтузиазма со стороны математиков, что порождало у меня неуверенность в собственном замысле.

Тем важнее была для меня встреча с Сергеем Павловичем Курдюмовым, ибо он проявил интерес как раз к тем моим вопросам и подходам, в которых математики обычно видели лишь «философию», неверифицируемую абстракцию, мало занимавшие их неквантифицируемые рассуждения. Он считал, что возможности современной синергетики вполне могут быть использованы для более строгого описания динамики демографической системы, и мы несколько раз обсуждали подходы к такому описанию. Последний раз это было в 2002 г. в Старой Руссе, где мы оба участвовали в Третьих Сократических чтениях, посвященных теме «Россия в современном мире: поиск новых интеллектуальных подходов». Увы, и этот диалог оборвался из-за болезни и смерти Сергея Павловича.
Хотя наши общие замыслы остались нереализованными, эта статья едва ли была бы написана, если бы моя встреча с Сергеем Павловичем не состоялась. И дело даже не в том, что в ней звучат отголоски наших с ним нескольких бесед. Гораздо важнее другое. Представители естественных наук, как мне кажется, все лучше осознают спрос на научное знание, порождаемый небывалыми демографическими переменами. « В момент демографического взрыва наука должна, по-видимому, играть важную роль. Необходимо поэтому с большим вниманием, чем когда-либо, следить за тем, чтобы каналы связи между наукой и обществом оставались открытыми» (Пригожин, Стенгерс 1986: 38). Представители же социальных наук не слишком интересуются этими каналами и часто не видят большой для себя пользы в мировоззренческих достижениях естественнонаучного знания. Во всяком случае, де мографы почти полностью проигнорировали мои попытки внести элементы системного мышления в демографический анализ. Стоит ли удивляться тому, что постепенно ослабела и моя убежденность в возможности превратить демографию в нечто большее, чем просто квалифицированное (в лучшем случае) описание наблюдаемых тенденций, приправленное доведенными до предела банальности рассуждениями о «депопуляции» и т.п.?
У Курдюмова же и сомнений не было в том, что общенаучный системный подход способен поднять демографическое знание на новый уровень, и это укрепило меня в мысли, что не обязательно адресоваться к одной только нашей косной демографической среде, существует и более широкая научная аудитория, стоит попытаться обратиться и к ней. Что я и делаю, с благодарностью вспоминая Сергея Павловича.

Литература

Валлен Ж. (2005). Речь на открытии XXV Международного конгресса по народонаселению в Туре, июль 2005 // «Этнопанорама», №3-4.

Вишневский А.Г. (1983). Культура и социальное управление демографическими процессами» // «Изучение истории культуры как системы». Новосибирск, 1983.

Вишневский А.Г. (1986). Процессы самоорганизации в демографической системе // Системные исследования. Методологические проблемы. Ежегодник 1985. М., Наука.

Вишневский А.Г. (1998). Серп и рубль. Консервативная модернизация в СССР. М., ОГИ.

Демографическая модернизация России, 1900-2000. (2006). Под ред. А.Г. Вишневского. М., Новое издательство.

Лысенко Т.Д. (1940). По поводу статьи академика А.Н. Колмогорова // Доклады Академии наук СССР,
Том 28, Выпуск 1.

Маркарян Э.С. (1983). Теория культуры и современная наука. М: Мысль.

Пресс-выпуск ВЦИОМ (2006). № 460.

Пригожин И., Стенгерс И. (1986). Порядок из хаоса. Новый диалог человека с природой. М.: Прогресс.

Тоффлер О. (1986). Наука и изменение. Предисловие к книге И. Пригожина и И. Стенгерс «Порядок из хаоса» // Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса Новый диалог человека с природой. М.: Прогресс.

Уилсон К., Пизон Ж. (2005). Большая часть населения мира проживает в странах с низкой рождаемостью. Население и общество, №88, апрель. http://www.demoscope.ru/acrobat/ps88.pdf

Шмальгаузен И.И. (1968). Факторы эволюции: Теория стабилизирующего отбора. М.: Наука.

Coleman D. (2004) Migration in the 21st century: a third demographic transition in the making? Plenary Address to the British Society for Population Studies Annual Conference, September 2004.

Dawkins R. ( 1976 ). The Selfish Gene. Oxford University Press, NewYork.

Есть русский перевод – Докинз Р. Эгоистический ген. Попробуйте найти в Сети

Dawkins R. ( 1982 ). The Extende Phenotype. Oxford University Press, New York.

United Nations Population Division. (2003 А ). World Population Prospects: The 2002 Revision. New York: United Nations.

United Nations Population Division. (2003 Б ). World Population in 2300 (ESA/P/WP.187). New York: United Nations.

(1) Интересно отметить, что в СССР теория демографического перехода с трудом прокладывала себе путь, потому что постоянно сталкивалась с обвинениями в «немарксизме» (игнорирование социально-экономических формаций, признание одинаковости демографических тенденций при капитализме и социализме и пр.). Когда механизм самоорганизации демографической системы же в постсоветской России марксизм вышел из моды и превратился в жупел, появились обвинения этой теории в марксизме.

(2) Впервые я высказал эту мысль в небольших тезисах (Вишневский 1983), а затем развил более подробно в процитированной статье в «Системных исследованиях».

(3) В мае 2006 года ВЦИОМ провел всероссийский опрос о путях решения демографической проблемы в России. Было опрошено 1594 человека в 153 населенных пунктах в 46 областях, краях и республиках. Отвечая на вопрос « Какое направление выхода из демографического кризиса для России является наиболее реальным и практически реализуемым?», 60% опрошенных назвали повышение рождаемости коренного населения России . ( Пресс - выпуск 2006 ).

Нелинейные уроки демографической революции и Россия

Аннотация

1. Введение

Явление демографического перехода, когда расширенное воспроизводство населения сменяется ограниченным воспроизводством и стабилизацией населения, было открыто для Франции французским ученым Адольфом Ландри. Изучая эту критическую эпоху развития народонаселения, он справедливо полагал, что по глубине и значению последствий ее следует рассматривать как революцию. Но большинство демографов ограничивали исследования динамикой населения отдельных стран и видели свою задачу в том, чтобы объяснить происходящее через конкретные социальные и экономические условия. Такой подход давал возможность сформулировать рекомендации для демографической политики, однако таким образом исключалось понимание более широких, глобальных аспектов этой проблемы. Рассмотрение населения мира как целого, как системы отрицалось в демографии, поскольку при таком подходе нельзя было определить общие для человечества причины перехода. Только поднявшись на глобальный уровень анализа, изменив масштаб проблемы, рассматривая уже все населения мира как единый объект, как систему, удалось описать глобальный демографический переход с общих позиций. Такое обобщенное понимание истории оказалось не только возможным, но и очень результативным. Для этого надо было коренным образом изменить метод исследования, точку зрения, как в пространстве, так и во времени, и рассматривать человечество с самого начала своего появления как глобальную структуру.

Следует подчеркнуть, что большинство крупных историков, как Фернан Бродель, Карл Ясперс, Иммануил Валлерштейн, Николай Конрад, Игорь Дьяконов, утверждали, что существенное понимание развития человечества возможно только на глобальном уровне. Римский клуб 30 лет тому назад, опираясь на анализ обширных баз данных, на основе компьютерного моделирования первым поставил на повестку дня глобальные проблемы . Теперь мы к ним вернулись на новом уровне понимания и развития математического моделирования, поскольку только на такой основе возможно понять природу глобального развития и мирового демографического кризиса. Благодаря масштабам, истории и разнообразию социальных и экономических условий Россия во многом воспроизводит глобальные процессы и потому для нашей страны необходимо как понимание глобальной истории, так и процессов развития всего человечества.

2. Моделирование глобального роста человечества

В соответствии с данными антропологии предки человека появились в Африке более миллиона лет тому назад, когда их численность была порядка ста тысячи. С тех пор человек начал расселяться по всему земному шару, а число людей постепенно возросло в сто тысяч раз – до современных миллиардов. Ни один вид сопоставимых с нами по питанию животных никогда так не развивался: например, и сейчас в России живет около ста тысяч медведей или волков, и столько же крупных обезьян в тропических странах. Только домашние животные умножили свою численность далеко за пределами своих диких собратьев: число голов крупного рогатого скота в мире превышает 2 млрд.

По последним исследованиям, проведенные методами молекулярной биологии, критическим событием стало появление мутации гена HAR 1 F , который определяет рост мозга человека на 5 – 9 неделе развитие эмбриона. Есть основания считать, что такое внезапное точечное изменение в геноме наших далеких предков 7 – 5 млн. лет тому назад могло привести к скачку в эволюции сознания, что и стало причиной социального саморазвития культуры и численного роста человечества. Тогда, после длительной эпохи антропогенеза появились речь и язык, человек овладел огнем и технологией каменных орудий. С тех пор биологически человек изменился мало, однако процесс нашего социального развития был стремителен. Поэтому его понимание так значимо для нас сегодня, когда выяснилось, что именно нелинейная динамика роста населения человечества, подчиняющаяся собственным внутренним силам, определяет не только механизм нашего развития, но и его предел. Это позволило сформулировать феноменологический принцип демографического императива [1–3], вследствие которого рост определяется потенциалом развития сознания, в отличие от популяцион-ного принципа Мальтуса, по которому ресурсы определяют предел роста населения.

Для того чтобы пояснить суть проблемы, обратимся к росту численности и развития человечества на протяжении последних 4 тыс. лет. Исходным был факт, отмеченный рядом исследователей, что рост населения Земли подчиняется удивительно простой и универсальной закономерности гиперболического роста. На графике Рис.1 численность населения N представлена в логарифмическом масштабе, а течение времени Т – в линейном масштабе, в котором указаны основные периоды мировой истории. Если население мира росло бы экспоненциально, то на этом графике такой рост отображался бы прямой. Однако для человечества рост происходит совершенно иначе. Медленное в начале, развитие все ускоряется, и по мере приближения к 2000г. оно устремляется в бесконечность демографического взрыва. Задача же модели и теории гиперболического роста состоит в установлении пределов применимости этой асимптотической формулы. В итоге, опираясь на статистические принципы теоретической физики, в элементарных выражениях удалось описать динамически самоподобное развитие человечества более чем за миллион лет – от возникновения человека до наступления демографического перехода и далее в предвидимое будущее. Секрет гиперболического, взрывного развития состоит в том, что скорость роста пропорциональна не первой степени численности населения, как в случае экспоненциального роста, а второй степени – квадрату численности населения мира. Именно анализ гиперболического роста человечества, связывающий численность и рост человечества с его развитием позволил предложить кооперативный механизм развития, мерой которого является квадрат численности населения мира и по-новому понять всю специфику истории человечества, которая завершается демографическим взрывом – режимом с обострением. Таким образом, на основе такого феноменологического подхода впервые удалось предложить полную теорию роста и количественно описать важнейшее явление роста и развития человечества как сообщества, обращаясь к методам наук, называющих себя точными.

Рис. 1. Население мира от 2000г. до Р.Х. и до 3000г. 1 – население мира от 2000г. до Р.Х. до наших дней, 2 – взрывной режим с обострением численности населения мира в 2000г. 3 – демографический переход, 4 – стабилизация населения, 5 – Древний мир, 6 – Средние века, 7 – Новая история и 8 – Новейшая история. При сравнении выделенных эпох видно уплотнение времени, ^ – пандемия чумы 1348г. ¦ – разброс данных, ? – населении мира 6,5 млрд. в 2006г.

Рост человечества основан на механизме квадратичного коллективного взаимодействия, которое хорошо изучено в физике и кинетике нелинейных явлений и синергетике. В частности, таким является взаимодействие Ван дер Ваальса, возникающего в газе или системе многих частиц, в которой все составляющие взаимодействуют между собой. Как поучительный пример кинетики таких процессов приведем атомную бомбу, в которой в результате разветвленной цепной реакции происходит ядерный взрыв. Квадратичный рост населения нашей планеты указывает на то, что аналогичный процесс протекает в человечестве, только гораздо медленнее, но не менее драматично. Так в результате цепной реакции информация необратимо распространяется и умножается на каждом этапе роста, определяя темп развития во всем мире.

3. Краткое изложение теории гиперболического роста

Теория неравновесной динамики роста населения основана на асимптотической нелинейной модели квадратичного роста:

(1)

которая связывает скорость роста с квадратом населения Земли, как меры сложности системы. Это обыкновенное дифференциальное уравнение, несмотря на простоту, эффективно и содержательно описывает взрывной рост человечества:

млрд. (2)

где время выражено в единицах лет – эффективной продолжител- ности жизни человека и – большой параметр модели, определяет все соотношения скейлинга в теории роста. В выражении (2) рост населения неограничен и стремится в бесконечность в 2025 году. С другой стороны население крайне медленно убывает в далеком прошлом: так 20 миллиардов лет тому назад должно было быть 10 человек, что абсурдно, и связано с асимптотикой гиперболического роста. Однако при учете обрезания режима с обострением c постоянной времени лет можно оценить параметры развития человечества от его появления до предвидимого будущего. Уравнения роста от и , и их решения в безразмерной форме, где будут:

, и
(3)

и автономное уравнение роста, описывающий рост населения Земли от к :

(4)

В результате при ренормализации и исключение расходимости, когда в уравнениях роста появляются выражении и вместо и , получим указанные выше решения. Эти решения дают оценку начала антропогенеза

млн. лет тому назад (5)

Проинтегрировав рост от до получим оценку числа людей живших на Земле:

млрд. (6)

За это время человечество пережило периодов роста, в течение которых жило по 9 млрд. человек. Начальная популяция наших предков млн. лет тому назад была 100 000, с которых и начался квадратичный рост населения и его расселение по нашей планете. В предвидимом будущем рост завершится глобальной демографической революцией и переходом к асимптотическому пределу населения Земли (См. Рис. 3):

млрд. (7)

Интерпретация развития основана на предположении, что коллективное взаимодействие определяется механизмом распространения и размножения обобщенной информации, происходящее в человечестве как глобальном информационном сообществе. Рост определялся только самосогласованным автомодельным системным развитием, а движущим фактором развития оказываются связи, охватывающее все человечество эффективным информационным полем. Так экономическое и социальное развитие оказывается связанным с культурой, сознанием и разумом человека: именно в этом состоит качественное отличие человека от всех остальных животных. Количественно это отличие выражается в том, что теперь численность людей еще в 100 000 раз больше, чем сравнимых с нами по размерности, питанию и размножению животных.

Экспоненциальный рост определяется только индивидуальной способностью человека к размножению. Человечество коренным образом отличается тем, что благодаря разуму и сознанию, развитой системой передачей информации как вертикально, из поколения в поколение, так и горизонтально, развило квадратичный механизм взрывного роста. Это нелинейное коллективное взаимодействие охватывает весь мир и нелокально. Такое развитие человечества в среднем неизменно и устойчиво следует по статистически детерминированной траектории роста. Поэтому этапы развития, выделенные антропологами и историками периоды, происходят синхронно во всем мире и само наличие выраженных периодов развития указывает на глобальную устойчивость роста. В отличие от квазиравновесных экономических рыночных процессов обмена, отвечающих за детальное равновесие в экономике, развитие человечество в целом неравновесно и необратимо. В модели все основные результаты определяются одной константой , которая как и число Рейнольдса, дает отношение длительности развития ко времени жизни человека и отношения численности населения к .

Существенно наличие особой точки, приходящейся на 2000 год. В силу сингулярности квадратичного коллективного развития, когда путем самоускоряющегося процесса населения мира стремится к бесконечности, необратимый взрывной рост становится центральным событием во всей истории человечества, что придает нашему времени совершенно уникальное значение. Таким образом, гиперболический рост человечества, превосходящий в десятки тысяч раз все сравнимые процессы, является доминирующей функцией в решении дифференциального уравнения роста (1), происходящее в режиме с обострением. Именно поэтому пространственное распределение населения и все, связанные с конкретными локальными социальными и экономическими процессами не может существенно повлиять на рост, где доминирует взрывное развитие.

Симметрия уравнения гиперболического роста , в котором население и время входят одинаковым образом указывают на то, что в этой, существенно нелинейной проблеме, не возможно выделение времени, как независимой переменной, хотя численность населения мира и становится параметром порядка, которая подчиняет все остальные переменные, как пространственные, так и локальные по времени. Указанные уравнения роста следует рассматривать как результат усреднения, когда укороченные уравнения асимптотически полностью описывают развитие системы, пока мы не приближаемся к пределам, определяемые временем , как микроскопической характеристикой системы человечества. Заметим, что само усреднение по времени вносит в систему память, несмотря на то, что автономное уравнение роста (1) локально.

Таким образом, в соответствии с представлениями модели, человечество с самого начала своего квадратичного роста развивалось как глобальная система. Более того, в наше время демографической революции мы стали свидетелями кризиса этого развития, которое и привело к демографическому переходу, выразившееся в частности в остром кризисе рождаемости в развитых странах. Этот кризис непосредственно не связан с материальными факторами и исчерпанием ресурсов. Он не связан и с кризисом западной системы ценностей, как это предлагается некоторыми авторами, поскольку он наблюдается в России и странах Востока, как Япония и Южная Корея. Поэтому есть все основания считать, что причины кризиса имеют фундаментальный характер и, как во всякой сложной системе, прямолинейный причинно-следственный анализ не может помочь понять природу этого кризиса и преодолеть его прямыми ресурсными мерами.

4. Рост населения Земли

На всем протяжении гиперболического роста населения Земли и в пределах логарифмической точности, данные палеодемографии согласуются с результатами расчетов. Более того, разница между населением мира и данными расчета, которые до и после мировых войн ХХ века совпадают, дает оценку полных потерь 250 – 280 млн. человек за этот период. (Рис. 3). До рубежа 2000 г. население нашей планеты росло с постоянно увеличивающейся скоростью. Тогда многим казалось, что демографический взрыв, перенаселение и неминуемое исчерпание ресурсов и резервов природы приведет человечество к катастрофе. Однако в 2000 г., когда население мира достигло 6 млрд., а темпы прироста населения – своего максимума в 87 млн. в год или 240 тыс. человек в сутки, скорость роста начала уменьшаться. (См. Рис. 2 и 3.) Для оценок населения Земли в предвидимом будущем результаты моделирования можно сравнить с расчетами Международного института прикладного системного анализа (IIASA), ООН и других агентств. Прогноз ООН основан на обобщении ряда сценариев для рождаемости и смертности по 9 регионам и доведен до 2150г. По оптимальному сценарию население Земли к этому времени выйдет на постоянный предел 11 600 млн. В докладе Популяционного отдела ООН 2003г по среднему варианту к 2300г ожидается 9 млрд.

В итоге и расчеты демографов, и теория роста приводят к выводу, что население Земли стабилизируется на уровне 10 – 11 млрд. и даже не удвоится по сравнению с тем, что уже есть. В настоящее же время численность населения развитых стран стабилизировалась на одном миллиарде. Поэтому в этих странах мы можем видеть ряд явлений, которые в скором времени будут влиять на развивающиеся страны и охватят все остальное человечество. Таким путем завершится глобальный демографический взрыв, который никак не связан с исчерпанием ресурсов и экологией и обязан пределу в скорости роста, как внутренней динамической характеристике человечества.

5. Преобразование собственного времени истории

Древний мир длился около трех тысяч лет, Средние века – тысячу лет, Новое время – триста лет, а Новейшая история – чуть более ста лет. Историки давно обращали внимание на это сокращение исторического времени, однако чтобы понять уплотнение времени, его следует сопоставить с динамикой роста населения. В случае гиперболического роста время умножения пропорционально древности, исчисляемой от критического 2000 года. Так, 2000 лет тому назад населении росло на 0,05% в год, 200 лет тому назад – на 0,5% в год, а 100 лет тому назад – уже на 1% в год. Человечество достигло максимальной скорости относительного роста 2% в 1960г. – на 40 лет раньше максимума абсолютного прироста населения мира. Ускоренное развитие приводит к тому, что после каждого периода на все оставшееся развитие приходится время, равное половине длительности прошедшего этапа. Так, после Нижнего палеолита, длившегося миллион лет, до нашего времени остается полмиллиона лет, а после тысячелетия Средних веков прошло 500 лет. Если история Древнего Египта и Китая занимала тысячелетия и исчисляется династиями, то поступь истории Европы определялась отдельными царствованиями. Римская Империя распадалась в течение тысячи лет, то современные империи исчезали за десятилетия, а в случае Советской – и того быстрее.

Благодаря замедлению времени в прошлом собственная длительность развития постоянна, а динамическое системное время исторического развития переменно. Поэтому его лучше всего представить в логарифмически трансформированном виде, а не в равномерном календарном – ньютоновском – времени. Таким образом, неравновесный автомодельный рост приводит к сжатию времени исторического развития, при котором скорость исторического процесса увеличивается по мере приближения к нашему времени. Это ситуация аналогична динамике развития в общей теории относительности, когда эволюция системы определяет само течение времени. В результате в исторической хронологии мгновенный экспоненциальный масштаб времени роста зависит от древности и равен времени до демографического перехода:

(8)

Однако предел сжатия времени не может быть короче эффективной жизни человека ? ~ 45 лет. Поэтому в неравновесной эволюционирующей системе в режиме с обострением и вследствие наступившей особенности взрывного роста человечества происходит демографический переход, подобный сильному фазовому переходу или разрыву в ударной волны, где длительность перехода определяется микроскопическим временем ?

В Таблице показана вся история человечества, хронология которой структурирована на основании смены культур в соответствии с данными истории и антропологии. В отличие от времени, данные о населении мира в прошлом известны только по порядку величины и выделение этих периодов происходит по культурным маркерам или смене технологий каменных орудий. Заметим, что антропологи и ранее обращались к логарифмической шкале времени для Каменного века, когда надо было совместить Палеолит и Неолит, находящийся по середине взрывной эпохи В .

Рост и развитие человечества в логарифмическом представлении

Автомодельный рост человечества охватывает десять порядков – от ста тысяч начальной популяции в нижнем Палеолите 1,6 миллиона лет тому назад до десяти миллиардов после демографической революции. Заметим, что время после Каменного века также представлено в логарифмическом масштабе и отсчитывается от момента перехода, а эпоха перехода около сингулярности передается в линейном представлении времени. (Рис. 3). После перехода история, естественно, будет продолжаться, но есть все основания предполагать, что она будет уже развиваться совершено иначе: в первом приближении развитие будет проходить при нулевом росте в гораздо более спокойном темпе и новой временной структуре. Так наступает фундаментальное изменение темпов роста человечества, а не конец Истории как полагал Франсис Фукуяма.

Поскольку рост определялся самосогласованным автомодельным социальным системным развитием и движущим фактором развития оказываются связи, охватывающее все человечество эффективным информационным полем. Этот неизменный закон роста применим только для целостной замкнутой системы, какой представляется население мира как суперорганизм. Поэтому при описании глобального роста также не требуется учета миграции, поскольку это внутренний процесс взаимодействия путем перемещения людей, непосредственно не влияющего на их число, поскольку нашу планету пока трудно покинуть. Закон квадратичного роста нельзя распространить на отдельную страну или регион, однако развитие каждой страны следует рассматривать на фоне роста населения мира. Следствием глобальности нелокального квадратичного закона роста является отмеченная синхронизация мирового исторического процесса и неизбежное отставание изолятов, которые оказывались надолго оторванными от основной массы человечества.

Рис. 2. Мировой демографический переход 1750 – 2100гг. Годовой прирост, осредненный за декады. На рисунке видно уменьшение скорости роста при мировых войнах и демографическое эхо войны в начале XXIв. 1 – развитые страны и 2 – развивающиеся страны.

Связанность человечества следует понимать обобщенно, как обычаи, верования, представления, навыки и знания, передаваемые из поколения в поколение при обучении, образовании и воспитания человека, как члена общества. В отличие от биологической эволюции, когда информация передается генетически, такой процесс передачи приобретенной информации представляет механизм наследственности через культуру, что и определяет нашу стремительную социальную эволюцию. Именно это и описывается развитой теорией, в которой масштаб явлений определяет полноту их описания и то, почему не возможно свести поведение системы человечества к сумме частных процессов. Только тогда, когда мы обращаемся к общему информационному механизму развития, оказалось возможным достичь полноты описания на основе модели, в которой действующим началом становится суммарное население Земли – главная переменная, независимая от всех частностей. В то время как глобальное развитие статистически детерминировано, мелкомасштабный исторический процесс во времени и в пространстве являет все элементы динамического хаоса.

В эпоху демографической революции масштаб существенных социальных изменений, происходящих в течение жизни человека, стал столь значительным, что ни общество в целом ни отдельная личность не успевают приспосабливаться к стрессам перемен миро-порядка: человек «и жить торопится, и чувствовать спешит», как никогда прежде. В прошлом рост не зависел явно от числа детей, приходящихся на каждую женщину, но при резком изменении роста и развития. Это привело к неустроенности жизни в эпоху демографической революции, к современному кризису рождаемости как самому острому противоречию современного мира, когда так «порвалась связь времен». Быть может, аналогии демографического перехода с разрывными явлениями в физике и кинетике, помогут пониманию сложности и специфики переживаемого времени. Эпохи, когда линейные модели не применимы и традиционный сценарий « Business as usual » принципиально не применим. Итак, когда развитие человечества рассматривается в целом и рамки исследования расширены во времени, впервые удалось описать весь исторический процесс и указать на развитие в предвидимом будущем. Ибо тот, кто не умеет «предсказывать прошлое», не может рассчитывать и на предсказание грядущего.

Рис. 3. Рост населения мира в течение демографической революции 1750 – 2200гг. 1 – прогноз IIASA, 2 – Модель, 3 – взрывной уход на бесконечность (режим с обострением), 4 – разница между расчетом и населением мира, увеличенная в 5 раз и где видны суммарные потери при Мировых войнах ХХ века, ? –1995г. Продолжительность демографического перехода составляет 2? = 90 лет.

6. Кризис рождаемости и демографическая ситуация в мировом масштабе

Переход в развивающихся странах затрагивает более 5 млрд. человек, численность которых удвоится при завершении глобального перехода во второй половине XXI в., а сам переход происходит в два раза быстрее, чем в Европе. Скорость процессов роста и развития поражает своей интенсивностью – так, экономика Китая растет более чем на 10% в год. Производство же энергии в странах Юго-восточной Азии растет на 7 – 8% в год, а Тихий океан становится последним средиземноморьем планеты после Атлантического океана и собственно Средиземного моря. Такие изменения и рост происходили в России и Германии в канун Первой мировой войны и несомненно способствовали кризису XX века.

Одним из следствий демографической революции стало резкое сокращение числа детей на каждую женщину, отмеченное в развитых странах. Так, в Испании это число равно 1,20; в Германии – 1,41; в Японии – 1,37; в России – 1,3 и на Украине – 1,09, в то время как для поддержания простого воспроизводства населения в среднем необходимо 2,15 детей на каждую женщину [4]. Таким образом, все самые богатые и экономически развитые страны, которые на 30 – 50 лет раньше прошли через демографический переход, оказались несостоятельными в своей главной функции – воспроизводстве населения. Этому способствует распад традиционных идеологий в современном мире, либеральная система ценностей и то, что на получение образования уходит все больше времени.

В России многие явления отражают мировой кризис, происходящий как в развитых странах, так и тех, которые считают развивающимися странами. Это только подчеркивает условность такого разделения стран, когда при глобальном анализе правильнее было бы относить локальные различия к местным стадиям демографического перехода. При сохранении этих тенденций население России через 50 лет уменьшится в 2 раза и это самый сильный сигнал, который нам подает демография [4, 5]. Если в развитых странах отмечается резкое падение роста населения, при котором население не возобновляется и стремительно стареет, то в развивающемся мире пока наблюдается обратная картина – там население, в котором преобладает молодежь, быстро растет. Изменение соотношения пожилых и молодых людей стало результатом демографической революции, что в настоящее время привело к максимальному расслоению мира по возрастному составу. Именно молодежь, которая активизи-руется в эпоху демографической революции, становится могучей движущей силой исторического развития. От того, куда эти силы будут направлены, во многом зависит устойчивость мира. Для России таким регионом стали Кавказ и Средняя Азия – наше «мягкое подбрюшье», где демографический взрыв, наличие энергетического сырья и кризис с водоснабжением привели к напряженной ситуации в центре Евразии.

Рис. 4. Старение населения мира при демографической революции 1950 – 2150 гг. 1 – возрастная группа моложе 14 лет, 2 – старше 65 лет и 3 – старше 80 лет. (По данным ООН). А – распределение возрастных групп в развивающихся странах и В – в развитых странах в 2000г.

В настоящее время исключительно возросла подвижность народов, сословий и людей. Как страны АТР, так и другие развивающиеся страны охвачены мощными миграционными процессами. Перемещение населения происходит как внутри стран в первую очередь из сел в города, так и между странами. Рост миграционных процессов, охвативших теперь весь мир, приводит к дестабилизации как развивающихся, так и развитых стран. В XIX и XX вв. во время пика прироста населения в Европе эмигранты направлялись в колонии, а в России – в Сибирь и республики Советского Союза. Теперь же возникло обратное перемещение народов, существенно меняющих этнический состав метрополий. Значительная, а во многих случаях подавляющая часть мигрантов нелегальна, не подконтрольна властям и в России их число составляет 10 – 12 млн. Последствия этих перемен стали источником возрастающего социального напряжения, порождая комплекс проблем, требующих отдельного рассмотрения.

В будущем, при завершении демографической революции к концу XXI в., наступит общее старение населения мира. Если при этом число детей у эмигрантов тоже сократиться, станет меньше необходимого для воспроизводства населения, то такое положение может привести к кризису развития человечества в глобальном масштабе. Однако можно предположить, что и сам кризис воспроизводства населения стал реакцией на стресс от демографической революции и потому, быть может, будет преодолен в предвидимом будущем при ее завершении.

7. Демографическая революция и кризис идеологий

В результате существенно неравновесного состояния общества растет и экономическое неравенство – как внутри развивающихся стран, так и регионально. Этот кризис носит мировой характер, и его предельным выражением, несомненно, стало ядерное оружие и сверхвооруженность некоторых стран, как кризис концепции: ‘сила есть, ума не надо'. Все бессилие силы наглядно показал распад Советского Союза и вторжение в Ирак, когда, несмотря на громадные вооруженные силы именно идеология оказалась «слабым звеном». Таким образом, демографическая революция выражается не только в демографических процессах, но и в разрушении связи времен, распаде сознания и хаосе, в политическом кризисе общества. Это четко отражается в распаде политических структур, кризисе ООН и международных правовых норм, а также в некоторых веяниях искусства и постмодернизма в философии. Такие разные по масштабу явления призваны обратить внимание на общие причины, появившиеся в эпоху глобального демографического перехода, когда так внезапно и быстро проявилось несоответствие общественного сознания и физического – экономического – потенциала развития.

Рис. 5. Распределение рабочей силы США в ХХ веке по секторам экономики

Идеология как система моральных норм, ценностей, управляющие поведением людей формируются и закрепляются традицией в течение длительного времени, и в эпоху быстрых перемен этого времени просто нет. Поэтому в период демографической революции в ряде стран, в том числе и в России, происходит распад сознания и управления обществом, эрозия власти и ответственности управления, растет организованная преступность и коррупция. Как реакция на стресс от неустроенности жизни, неполной занятости населения и идейную пустоту, растет алкоголизм, наркомания и самоубийства. С другой стороны, пришедшие из прошлого отвлеченные и во многом устаревшие концепции некоторых философов, теологов и идеологов приобретают значение, если не звучание, политических лозунгов. Возникает неуемное желание «исправить» историю и приложить ее опыт к нашему времени. Времени, когда исторический процесс, который ранее занимал века, теперь крайне ускорился и настоятельно требует нового осмысления, а не слепого служения прагматизму текущей политики. Иными словами предельное сжатие исторического времени приводит к тому, что время виртуальной истории слилось со временем реальной политики.

В развитых странах рабочая сила перемещается из производства в сферу услуг. Например, в Германии в 1999г. оборот в секторе информационных технологий был больше, чем в автомобильной промышленности — столпе немецкой экономики. Это сопровождается ростом всех проявлений неравновесия в обществе и экономике при распределении результатов труда, информации и ресурсов при уменьшении роли государства в управлении экономикой. Это видно в примате местной самоорганизации над организацией, рынка с его коротким горизонтом видения по сравнению с более долгосрочными социальными приоритетами развития общества. Так вместе с распадом идеологий, ростом самоорганизации и развитием гражданского общества происходит вытеснение старых структур новыми в поисках идеологий, ценностей и целей развития.

Рассматривая механизмы роста и развития общества, следует обратить внимание на то, что информационное развитие – это процесс существенно неравновесный. Он в корне отличается от Вальрасовых моделей экономического роста, где архетипом является термодинамика равновесных систем, в которых происходит медленное, адиабатическое развитие, а механизм рынка способствует установлению детального экономического равновесия. Тогда процессы в принципе обратимы и понятие собственности отвечает законам сохранения. Однако эти представления в лучшем случае действуют локально и не применимы при описании и обосновании необратимого неравновесного глобального процесса развития происходящего при распространении и умножении информации. Отметим, что экономисты со времен раннего Маркса, Макса Вебера и Йозефа Шумпетера отмечали влияние нематериальных факторов в нашем развитии, о чем недавно заявил Франсис Фукуяма: «Непонимание того, что основы экономического поведения лежат в области сознания и культуры, приводит к распространенному заблуждению, согласно которому материальные причины приписывают тем явлениям в обществе, которые по своей природе в основном принадлежат области духа».

Демографический фактор, который связан со стадией прохождения демографического перехода, играет существенную роль в возникновении опасности войны и вооруженных конфликтов, в первую очередь в развивающихся странах. Более того, само явление терроризма выражает состояние социальной напряженности, как это уже было в пике демографического перехода в Европе во второй половине XIXв. и начале XXв. Заметим, что количественный анализ устойчивости развития глобальной демографической системы указывает, что максимум неустойчивости развития, возможно, уже пройден. Поэтому по мере долговременной стабилизации населения и коренного изменения исторического процесса можно ожидать и возможную демилитаризацию мира при уменьшении демографического фактора в стратегической напряженности и наступления новой временной периодизации истории. В оборонной политике демографические ресурсы ограничивают численность армий, что требует модернизации вооруженных сил и возрастает значение, как технической вооруженности, так и все большую роль того, что принято называть психологической войной. Именно поэтому так возрастает роль идеологии, не только как основы политики, но и тем, что распространение идей путем активной пропаганды, рекламы и самой культурой становится действенным фактором современной политики, когда информация является ее инструментом. В развитых странах, завершивших демографический переход, эта тенденция уже видна в смене приоритетов в политике и практике СМИ, в образовании, экономике, здравоохранении, социальном страховании и, наконец, в обороне.

8. Последствия информационной природы развития человечества

Мы видим, что человечество с момента возникновения, когда оно стало на путь гиперболического роста, развивалось как информационное общество. Однако мы имеем дело не только с взрывным развитием информационного общества, но и с исчерпанием возможностей его роста. Это парадоксальный вывод, однако, он приводит к следствиям, имеющим все возрастающее значение для понимания процессов, происходящих при прохождении через критическую эпоху демографической революции и оценок будущего, которое нас ожидает, и здесь пример Европы особенно поучителен. При стабилизации населения мира развитие не может быть связано дальше с численным ростом, и поэтому следует обсудить, по какому пути оно пойдет. Развитие может прекратиться – и тогда наступит период упадка, а идеи «Заката Европы» получат свое воплощение. Но возможно и другое, качественное развитие, при котором смыслом и целью станет качество человека и качество населения , и где человеческий капитал будет его основой. На этот путь указывают ряд авторов [7] . И то, что мрачный прогноз Освальда Шпенглера для Европы пока не оправдался, вселяет надежды, что путь развития будет связан со знаниями, культурой и наукой. Именно Европа, многие страны которой первыми прошли через демографический переход, теперь смело прокладывает путь к реорганизации своего экономического, политического и научно-технического пространства, что указывает на процессы, которые могут ожидать другие страны. ( C м.[6]). Эта критическая бифуркация, выбор пути развития, со всей остротой стоит и перед Россией, определением ее места и влияния в постсоветском пространстве.

Ныне все человечество переживает необычайный рост информационных технологий. Так повсеместно распространение сетевой связи, когда одна треть человечества уже обладает мобильными телефонами. Интернет, где число пользователей превысило 1 млрд. стал эффективным механизмом коллективного информационного сетевого взаимодействия, даже материализацией коллективной памяти, если не самого сознания человечества, реализованного на технологическом уровне системами поиска информа-ции как Google . Эти возможности предъявляют новые требования к образованию, когда не знания, а их понимание становится основной задачей воспитания ума и сознания. Недаром Вацлав Гавел заметил, что «чем больше я знаю, тем меньше я понимаю». Но простое применение знаний не требует глубокого понимания, что и привело к прагматическому упрощению и снижению требований в процессе массового обучения и его дифференциации по уровню и целям. Тем не менее, в настоящее время продолжи-тельность образования все увеличивается и часто наиболее творческие годы человека, в том числе и годы более всего соответствующие для создания семьи, уходят на учебу.

Все большая ответственность перед обществом в формировании ценностей, в представлении образования и знаний, должно осознаваться средствами массовой информации. При пересмотре ценностей существенным должен стать отказ от культа потребления, навязанный рекламой. Недаром некоторые аналитики определяют нашу эпоху как время эскапизма и избыточной информационной нагрузки, обязанной пропаганде, рекламе и развлечениям, как бремя нарочитого потребления информации, за которую не малую ответственность несут СМИ. Еще в 1965г. выдающийся советский психолог А.Н. Леонтьев проницательно заметил, что «избыток информации ведет к оскудению души». Мне бы хотелось видеть эти слова на каждом сайте Интернета!

Естественно, что осознание информационной природы развития человечества придает особое значение достижениям науки, и в постиндустриальную эпоху ее значение только возрастает [8]. В отличие от «мировых» религий, с самого появления фундаментальное научное знание, наука развивалась как единое глобальное явление в мировой культуре с общим информационным пространством. Если в начале ее языком была латынь, затем французский и немецкий, то теперь языком науки стал английский. В настоящее время самый большой рост числа научных работников происходит в Китае, где развитие науки стало национальным приоритетом. Так от китайских ученых и тех из них, кто получил образование в США, Европе и России, можно ожидать нового прорыва в мировой науке, то в Индии экспорт программного продукта в 2004г. составил $25 млрд., уже являя новый пример международного разделения труда. Пример Японии и Южной Кореи показывает, как быстро могут модернизироваться страны Востока. С другой стороны, кризис в науках об обществе также мешает развитию более глубоких представлений о природе человека и его сознания, так и отсутствие интегрирующих и синтетических представлений, связанное с всё усиливающейся специализацией знаний.

9. Россия в глобальном демографическом контексте

Рассматривая демографию России в глобальном контексте, следует остановиться на трех вопросах, которые, в частности, выделены в Послании Президента В.В. Путина к Федеральному собранию 2006 года. На первое место Президент поставил кризис с рождаемостью, который определяется тем, что в среднем на одну женщину приходится 1,3 ребенка – практически на одного меньше необходимого. При таком уровне рождаемости страна даже не может сохранить численность своего населения, которое в настоящее время в России ежегодно уменьшается на 700 000 человек [4]. Но, как мы видели, малая рождаемость – характерная черта всех современных развитых стран, к которым, несомненно, принадлежит и Россия. Безусловно, в России материальные факторы, сильное имущественное расслоение общества играют значительную роль, и предложенные меры помогут частично исправить высокую степень неравномерности в распределении доходов в нашей стране. Однако основная и даже главная роль принадлежит появившемуся в современном развитом мире моральному кризису, кризису системы ценностей. К сожалению, политика в области образования и особенно СМИ ведет к тому, что мы совершенно бездумно импортируем и даже насаждаем представления только ухудшающие ситуацию с кризисом самосознания и усиливающие дальнейшую атомизацию общества. Этому способствует и социальная позиция части интеллигенции, которая, получив свободу, вообразила, что это освобождает ее и от ответственности перед обществом в столь критический момент истории страны и мира.

Для России существенным фактором стала миграция, которая дает до половины прибавки населения. С возвращением на родину русских страна получает людей, обогащенных опытом других культур. Не менее важен и приток мигрантов из сопредельных стран, которые в основном пополняют рабочий класс и имеющий, главным образом, экономические причины. Таким образом, миграция стала новым и очень динамичным явлением в демографии России, и можно только отметить, что, как и в других странах, в российском контексте многие проблемы имеют сходный характер. Однако среди всех развитых стран Россия выделяется высокой смертностью мужчин. Для них средняя продолжительность жизни составляет 58 лет – на 20 лет меньше, чем в Японии. Причина этого состоит в печальном состоянии системы здравоохранения, которое, несомненно, усугубил бездумный монетаристский подход к организации этой области социальной защиты граждан, включая, в том числе и крайнюю недостаточность пенсионного обеспечения. Здесь также велика роль моральных факторов при снижении ценности жизни человека в общественном сознании, сопровождаемое ростом алкоголизма в наиболее опасных формах, курение, наркотики и в не меньшей степени невозможность самореализации при адаптации к новым социально-экономическим условиям. Последствием этих факторов стал распад семьи, катастрофический для истории России рост числа беспризорных детей, принявший эпидемические размеры.

• Заключение

Исследование и обсуждение глобального демографического процесса привело не только к открытию информационной природы механизма роста и расширению наших представлений обо всем развитии человечества, но позволило с таких позиций охватить и современность. Человечество на всем пути неизменного гиперболического роста в целом располагало необходимыми ресурсами и энергией, без чего было бы невозможно достигнуть нынешнего уровня развития. Однако развитие человечества как общества знания с самого начала определяется именно коллективным взаимовлиянием, идеологией как обобщенному программированию общества, которое обязано разуму и сознанию человека – тому, что принципиально отличает нас от животных. Проблема не в ресурсном ограничении, не в глобальном недостатке энергии, а в социальных механизмах распределения знаний, богатства и земли, как это так остро происходит и в России. В мире существует перенаселение и очевидная бедность, нищета и голод, но это местные, локальные явления, а не результат глобальной нехватки ресурсов. Сравним Индию и Аргентину: площадь Аргентины на 30% меньше площади Индии, население которой почти в 30 раз больше, однако Аргентина могла бы производить достаточно пищи, чтобы прокормить весь мир. С другой стороны, в Индии есть годовой запас продовольствия, хотя в ряде провинций голодают. В мире, охваченном глобализацией, рассмотрение проблем продовольствия, энергетики, образования, здравоохранения, экологии должно привести к конкретным и актуальным политическим рекомендациям, определяющим, в первую очередь, развитие и безопасность мира в целом. Однако решение этих проблем как глобальных, так и в масштабе страны невозможно без координированной организации, без политической воли для обеспечения цели развития и самой устойчивости роста при котором рыночные механизмы должны быть использованы при управлении экономикой и для достижения эффективности роста.

Анализ роста численности населения, который выражает суммарный результат всей экономической, социальной и культурной деятельности, составляющей историю человечества, открывает путь к пониманию этой ведущей глобальной проблемы. В этом состоит необходимость нового подхода при рассмотрении фундаментальных причин, которым человечество обязано своим развитием и его последствий в будущем. Только системное понимание всей совокупности глобальных процессов, достигнутое в междисциплинарных исследованиях, опирающихся на количественное описание развития мирового сообщества, может стать первым шагом к предвидению и активному управлению будущим, в котором именно факторам культуры и науке принадлежит определяющая роль в обществе знания. (Ср. [8,9]). Сегодня такому социальному заказу из будущего должна отвечать система организация науки и образования, прежде всего в воспитании наиболее способных и ответственных слоев общества, в выработке новых представлений в науках об обществе и развитии современного миропонимания. С этим связаны надежды человечества и видны основания для исторического оптимизма по мере выхода из кризиса, вызванного эпохой глобальной демографической революции.
Образно история человечества отображает судьбу человека, который со времени бурной молодости, когда он учился, воевал, обогащался и, пережив время приключений и поисков, наконец, женится, обретает семью и покой. Эта тема в мировой литературе существует со времен Гомера и сказок «Тысячи и одной ночи», Св. Августина, Стендаля и Толстого: как и в живой природе, развитие особи повторяет развитие вида. Быть может, и человечеству после драматического времени перемен предстоит одуматься и успокоится. Только будущее это покажет, и ждать его не придется долго.

Литература

  • Капица С.П., Курдюмов С.П. и Малинецкий Г.Г. Синергетика и прогнозы будущего. «Наука», Москва, 1997. В 2001 году эти исследования были отмечены премией Правительства России.
  • Капица С.П. Общая теория роста человечества, «Наука», Москва, 1999.
  • Kapitza S. P., Global population blow up and after. The demographic revolution and information society. A Report to the Club of Rome . « Tolleranza », Moscow , Rome , Hamburg, 2007.
  • Демографическая модернизация России, 1900 – 2000. Под ред. А.Г. Вишневского, «АСТ», М. 2005
  • Бьюкенен П. Дж. Смерть Запада. Чем вымирание населения и усиление иммиграции угрожает нашей стране и цивилизации. Пер. с англ. «АСТ», Москва, 2004.
  • Culture matters. How values shape human progress. Eds. L.E. Harrison and S.P. Huntington, «Basic Books», New York, 2000.
  • Сен А. Развитие как свобода. Пер. с англ. Москва, 2004.
  • К обществам знания. Всемирный доклад ЮНЕСКО. Предислов. К. Мацуура. ЮНЕСКО, Париж, 2005.
  • Государственная политика вывода России из демографического кризиса. Ред. В.И. Якунин, М. 2007.

Отзывы на исследования С.П. Капицы по « Общей теории роста человечества»

Полная и убедительная теория, развитая Сергеем Капицей, открывает путь к новому и объективному пониманию глобальных проблем, стоящих перед человечеством.

Лауреат Нобелевской премии, Академик Жорес Алферов

Физико-технический институт им. А.Ф. Иоффе, Санкт Петербург

 

Необычайная элегантность новой парадигмы Сергея Капицы объединяет ценности человека и культуру с ‘демографическим роком' подчеркивая, что истина и красота суть две стороны одной медали. Это существенный прорыв, который коренным образом повлияет на всю современную дискуссию о росте и перспективах человечества.

Профессор Михайло Месарович Восточный Университет Кейс Резерв, Кливленд, США

 

Блестящий трактат по популяционной динамике, основанный на строгом математическом анализе.

Профессор Эрнст Ульрих фон Вайцзекер.

Декан Школы экологии , Университет Санта Барбара, США

 

Только один автор с его широким и уникальным опытом популяризации науки мог развить в такой оригинальной форме теория популяционной динамики, в которой строгость и доходчивость идут рука об руку. Я полностью разделяю подход к развитию через культуру, когда каждый человек обладает уникальной способностью мыслить и творить. Эта отличительная черта делает поведение непредсказуемым, что вселяет надежду на будущее.

Профессор Федерико Майор,

Генеральный директор ЮНЕСКО (1987 – 1999), Испания

 

Анализ, проведенный Сергеем Капица, показал, что человечеству предстоит пройти глубокий переход. Мы его, несомненно, преодолеем, однако предвидение перемен поможет нам ответить на их вызов. Однако к чему приведет наше развитие?

Профессор Франц-Йозеф Радермахер,

Университет Ульма, Ульм, Германия

 

Одним из важнейших достоинств этой работы С.П.Капицы является то, что он не только заявляет об особой ценности рассмотрения всего населения мира как «единого объекта», единой системы, но и успешно реализует этот принцип в своих исследованиях и прогнозах.

Академик РАН Андрей Кокошин,

Декан Факультета мировой политики , МГУ

Открытия в социально-гуманитарных науках всегда событие. К таким событиям относится и книга профессора С. П. Капицы, посвященная проблеме роста народонаселения планеты. Автор открыл закономерности этого роста и построил эффективную модель изменения населения планеты. Самое удивительное, что открытые профессором С. П. Капицей закономерности действуют на всех этапах человеческой истории, от первобытных времен до наших дней. Его прогноз планетарной демографической ситуации приводит к ряду важнейших следствий социо- культурного, экономического и политического характера.

Академик Вячеслав Стёпин

Председатель Секции философии, социологии, психологии и права РАН